Екатеринбург. Город в крови и золоте

Тьма обволакивала Екатеринбург, словно саван, пропитанный смрадом гниющей плоти и запекшейся крови. Не просто ночь – утроба беззвездной, утробной черноты, которая давила на город, словно гниющий труп, навалившийся непомерной тяжестью на грудь. Редкие, мерцающие в этой бездне звезды казались не утешительным светом, а проколотыми ржавым шилом дырами в прогнившей ткани мироздания, лишь намекая на неотвратимый апокалипсис, на скорый конец всему сущему. Удушливый запах гнили, исходящий от болотистой почвы, пропитанной останками невинных жертв, смешивался с едким дымом заводских труб, извергающих в небо клубы отравляющего вещества, создавая тошнотворную атмосферу безысходности, в которой души задыхались, словно рыбы, выброшенные на берег. На самой грязной, заброшенной окраине города, возле колодца, заплеванного грязью, изъеденного временем и равнодушием, словно незаживающей раной, зияющей в теле города, судья, Петр Васильевич Громов, высмотрел ее. Цыганка. Ее волосы, вороньим крылом распластавшиеся по изможденным плечам, блестели в тусклом свете умирающей луны, словно мокрые от горьких, не выплаканных слез. Они не были шелковистыми и ухоженными, как у городских дам, а скорее напоминали спутанную гриву дикой лошади, сломленной непосильным трудом. Глаза, обычно горящие диким, непокорным огнем свободы, сейчас были полны отчаяния и загнанного, животного страха. В них читалась история бесчисленных унижений, потерь и предательств. Она прижимала к своей иссохшей груди жалкий, дрожащий сверток, словно защищая последнюю искру надежды, последнюю каплю жизни в этом проклятом богом месте, где царили злоба и несправедливость. Цыганский подол ее некогда яркой юбки был изорван и запачкан липкой грязью, словно вся ее жизнь – сплошная, нескончаемая полоса унижений и страданий, вымощенная болью и разочарованием. Каждый клочок ткани хранил в себе воспоминания о былом счастье, о свободе кочевой жизни, о песнях у костра и танцах под луной, которые теперь казались лишь призрачным сном. Громов ненавидел цыган. Не просто не любил, не испытывал легкую неприязнь – он презирал их каждой клеткой своего гниющего тела, каждой извилиной своего деформированного, изуродованного разума. Ненависть была в нем, словно гнойная, кровоточащая заноза под ногтем, отравляющая все его существование, как смертельный яд, медленно, но верно разъедающий изнутри, убивающий все человеческое, что еще могло в нем остаться. Он видел в них не просто представителей другой культуры, а квинтэссенцию разврата, воровства, обмана и всевозможной скверны. Считал их исчадиями ада, посланными на эту многострадальную землю лишь для разложения и уничтожения всего святого, что еще теплилось в сердцах благочестивых граждан. Его лицо, изрытое глубокими, безобразными следами оспы, напоминало лунный пейзаж после ядерной войны – уродливый, безжизненный и пугающий своей бездонной пустотой. Эта оспа, словно печать дьявола, выжженная каленым железом, искажала его черты в постоянную, отталкивающую гримасу отвращения и злобы, словно сама природа отметила его как воплощение зла. Он был воплощением самых темных и дремучих, средневековых предубеждений, словно сошедший со страниц мрачного романа о горбуне из Нотр-Дама, но лишенный даже малейшего намека на квазимодовское сострадание, на его трогательную верность и самопожертвование, на его искреннюю человечность. Он был зверем, облаченным в тогу судьи, хищником, прикрывающимся лицемерными законами, палачом, вершащим свой кровавый произвол под маской правосудия. "Что у тебя там, чертовка?" – прорычал Громов, его голос был хриплым и злым, как скрежет ржавого железа по стеклу, как предсмертный хрип умирающего животного. Он шагнул ближе, источая тошнотворное зловоние дешевого табака, прокисшего пойла и застарелой, горькой желчи, которая отравляла все вокруг своим присутствием. Его глаза, маленькие и мутные, как у крысы, с жадностью ощупывали цыганку, оценивая ее, словно кусок гнилого мяса. Цыганка, предчувствуя неминуемую беду, отступила назад, все дальше от колодца, все ближе к черному провалу, словно загнанная в угол крыса, осознающая, что ей некуда бежать. Ее глаза вспыхнули на мгновение, в них промелькнула искра отчаянной надежды на чудо, на спасение, но тут же потухла, словно задутая порывом ветра, уступая место животному, парализующему ужасу. Она знала, что Громов – человек без сердца, без души, без малейшего намека на сострадание, что он лишен каких-либо моральных принципов и готов на все, ради удовлетворения своих гнусных желаний. Она видела в нем свою неминуемую, трагическую судьбу, мучительное повторение трагедии матери Квазимодо, разыгравшееся на улицах Парижа много лет назад. Только в этой версии нет ни благородного капитана Феба, ни смелого Клопена, ни даже крошечного клочка надежды на спасение. Только тьма, жестокость и неминуемая смерть. Но было уже слишком поздно. Она сделала свой последний шаг. Громов, не церемонясь, грубо схватил ее за исхудавшую руку, сжимая костлявые пальцы до хруста, словно ломая сухие ветки. Боль пронзила ее тело, но она не издала ни звука, лишь плотнее прижала к себе драгоценный сверток, словно надеялась, что это сможет защитить ее ребенка. Он силой, рывком, полным ярости и презрения, вырвал сверток из ее объятий. Ткань разъехалась, обнажая крохотное, беззащитное тельце. Внутри пискнул новорожденный младенец, жалобно и бессильно, словно птица, попавшая в капкан. Этот писк, словно последний крик надежды, словно предсмертный вопль, эхом отразился в зловещей, удушающей тишине ночи, нарушив ее своим невинным звучанием. "Утоплю, поганец! – прошипел Громов, его лицо исказилось в демонической гримасе, на которой застыло выражение животной ненависти и злобы. Он был похож на бесноватого, одержимого дьяволом. Слюна брызнула изо рта, словно ядовитая слюна бешеной, бешеной собаки, готовой разорвать свою жертву на части. – Чтобы и духу вашего здесь не было! Чтобы цыганская гниль больше не распространялась по нашей земле, отравляя наши честные души!" Он схватил младенца за крохотные, слабые ножки, словно неживую, никому не нужную куклу, и направился к черному зеву колодца, намереваясь прервать его короткую, едва начавшуюся жизнь, как прерывают жизнь надоевшего, нежелательного щенка, бросая его в ледяную воду. В этот момент, словно призрак из ночного кошмара, словно ангел-хранитель, услышавший ее беззвучную мольбу, из полумрака дверей полуразрушенного, заброшенного храма, стоявшего неподалеку, выбежал священник, отец Иоанн. Его лицо было бледным, как полотно, выцветшее от времени, но глаза горели праведным, неистовым гневом. Худой, изможденный, с длинными, седыми волосами, развевающимися на порывах ледяного ветра, он казался ангелом мщения, явившимся с небес, чтобы остановить это чудовищное злодеяние. Его одежда была поношенной и грязной, но в его движениях чувствовалась решимость и непоколебимая вера. "Остановись, безумец! – крикнул отец Иоанн, его голос дрожал от напряжения, но звучал твердо и уверенно, словно колокольный звон, пронзающий ночную тьму. – Именем Господа нашего Иисуса Христа, заклинаю тебя! Не оскверняй эту святую землю кровью невинного! Не губи душу, которая еще не успела познать грех!" Он преградил Громову путь, воздев свои иссохшие руки к черному небу, словно призывая на помощь высшие силы, словно прося Бога о милосердии. Его тень упала на Громова, словно тень святого креста на кровожадного вампира, заставляя его отшатнуться назад, словно от прикосновения огня. "Взгляни на иконы, мерцающие в полумраке храма! Вспомни о Страшном Суде, который ждет тебя! Искупи свой страшный грех! Воспитай этого ребенка как своего собственного сына, в вере и смирении! Это твой единственный шанс на спасение, на прощение твоих многочисленных злодеяний!" Громов скривился, словно от невыносимой зубной боли, пронзающей его до самого мозга. Он ненавидел святош, презирал их лицемерные проповеди, их ханжеское поведение, их постоянные напоминания о морали и нравственности, которые он давно уже попрал и забыл. Но ослушаться священника, да еще и вблизи храма, означало навлечь на себя гнев всей озлобленной, суеверной округи. Он прекрасно понимал, что его личная ненависть к цыганам ничто по сравнению с той всеобщей ненавистью, с той испепеляющей злобой, которую ему придется вынести от разъяренных, религиозных прихожан, готовых разорвать его на части за подобное кощунство. В его больном, извращенном разуме, словно в грязном болоте, созрел новый, еще более чудовищный план. Злобный, коварный и полный изощренной жестокости, способный превратить жизнь этого несчастного ребенка в бесконечный, непрекращающийся ад. "Хорошо, – проскрипел Громов, его голос был полон яда и сарказма, словно он выплевывал слова, как плевки гнилой крови. – Пусть будет так, как ты хочешь, святоша. Но жить он будет там, где умерла его мать, там, где он был рожден, словно проклятие, на паперти, на холодных, каменных ступенях храма. Пусть помнит каждый день, каждую минуту своей жалкой жизни, чьих он проклятых кровей и какое место ему уготовано в этом мире, среди честных, богобоязненных людей". Он отпустил крохотные ножки младенца, словно бросая ненужный, отвратительный мусор, словно избавляясь от зачумленной вещи, способной заразить его своим зловонием. Громов оставил Костю на холодных, каменных ступенях храма, там, где еще витал запах крови, страха, отчаяния и предсмертной мольбы цыганки. А сам, злобно усмехнувшись, с чувством исполненного долга, вернулся в свой мрачный, прогнивший дом, полный ненависти, злобы, похоти и жестокости. Его зловещий план только начинался. Он сделает все, чтобы этот мальчишка пожалел о том, что вообще появился на свет, чтобы он молил о смерти, чтобы он проклинал тот день, когда его мать ступила на эту землю. Он будет мучить его физически, морально, духовно, пока не сломает его окончательно, пока не превратит его в жалкого, безвольного раба, лишенного всякой надежды на спасение.