(Не) про тебя

POV: Оля

Москва, студия, Октябрь.

      Воздух в студии был густым, как простыня, пропитанная потом после бессонной ночи. Он лип к коже, обволакивал, душил. Жарко. Но не от старой батареи, что гудела под окном, и не от тусклого света ламп, а от тебя. От того, как ты стояла тогда в дверном проёме, небрежно, в своей дурацкой серой футболке с обрезанным рукавом.       Она была тебе велика, сползала с одного плеча, и ты даже не поправляла. Будто не замечала, как ткань обнимает твои ключицы, как тень от неё падает на твою кожу. Или, может, знала. Слишком хорошо знала.       Ты опоздала. На полтора часа. Снова. Я уже не злилась — злость выгорела, как сигарета, которую я докуривала до фильтра. Осталась только усталость, тяжёлая, как мокрый асфальт за окном. Я сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. В руке — третья сигарета подряд, хотя я даже не курю. Не по-настоящему.        Просто тяну дым, чтобы занять рот, чтобы не выпалить что-то, о чём потом пожалею. В стекле отражалось моё лицо: бледное, скомканное, как лист с текстом, который я рвала и переписывала всю ночь. Глаза — два тёмных провала, под ними — тени, как синяки. Я выглядела так, будто меня били. Может, так и было. Только не кулаками.       Ты вошла. Легко, будто ничего не случилось. Кивнула мне, как старому другу, которого случайно встретила в метро. Улыбнулась. Эта твоя улыбка — как занавеска на разбитом окне: вроде прикрывает, а всё равно всё видно. Сквозь неё — твоя усталость, твоя отстранённость, твоя ложь.       — Ну чё, пишем? — сказала ты, бросая рюкзак на диван. Голос лёгкий, как будто мы просто тусим, а не пытаемся вытащить из себя песню, которая уже неделю нас душит.       Я кивнула. Механически, как робот. Пепел с сигареты упал на джинсы, я даже не стряхнула. Просто смотрела на тебя, пока ты снимала куртку, пока поправляла волосы, пока делала вид, что всё в порядке. Я докурила, затушила бычок в жестяной банке из-под колы. В горле першило, но не от дыма.       Мы начали писать трек. Вернее, пытались. Ты зашла в кабинку, надела наушники, и я включила бит. Твой голос полился — чистый, как всегда, но… пустой. Ты пела, но не для меня. Не для песни. Не для нас. Я сидела за пультом, в наушниках, и чувствовала, как что-то внутри меня ломается.        Ты была здесь, в метре от меня, за стеклом, но тебя не было. Ты фальшивила. Не голосом — вниманием. Ты пела, как будто читаешь чужой текст, как будто это просто работа. А я слушала и думала: «Ты не здесь. Ты где-то там, в своём мире, куда меня не пускают».       Мы остановились после первого куплета. Ты вышла из кабинки, потирая шею, как будто это она виновата в том, что всё звучит неправильно.       — Ну, как? — спросила ты, будто не видела, как я сжимаю кулаки.       Я сняла наушники, бросила их на стол. Они стукнули громче, чем я ожидала.       — Сняла бы, блядь, эту футболку, — вырвалось у меня. Голос дрожал, как струна, которую слишком сильно натянули.       — Чего? — Ты подняла бровь, но в твоих глазах мелькнуло что-то. Не удивление. Не обида. Что-то другое.       — Она раздражает. Она… — Я запнулась. Что я вообще несу? Это не про футболку. Это про тебя. Про то, как ты стоишь тут, такая близкая и такая чужая.       Ты посмотрела на меня. Долго. Потом, молча, стянула футболку через голову. Без вопросов, без возражений. Под ней — чёрный топ, обтягивающий, как вторая кожа. Твоя спина, твои плечи, твои руки — всё открылось, и я заметила мурашки, которые пробежали по твоей коже. Или мне показалось? Я всегда вижу то, чего нет. Твои чувства. Твою близость. Тебя.       — Всё в порядке? — спросила ты, и твой голос был мягче, чем обычно. Будто ты впервые за вечер заметила, что я не просто сижу тут, а разваливаюсь на куски.       Я молчала. Смотрела на тебя, а в голове крутилась строчка, как заевшая пластинка: «Ты ушла, и мне тебя… мало, мало, мало…»       Ты не ушла. Не физически. Но тебя не было. Ты перестала быть той, кем была. Той, с кем я могла говорить полночи, той, чей смех был громче битов, той, чьи сообщения я перечитывала, пока экран не начинал рябить.       Мы сели на диван. Старый, продавленный, с пятнами от кофе и бог знает чего ещё. Между нами — сантиметров тридцать. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах твоего шампуня — что-то цитрусовое, лёгкое, как будто ты только что из душа. И это бесило. Всё в тебе бесило.       — Ты ведь больше не с ним? — спросила я, глядя в пол. Голос был чужой, как будто кто-то другой говорил за меня.       Ты кивнула. Едва заметно.       — И не со мной, — добавила я. Это не было вопросом. Это было как удар.       — Оль… — начала ты, но я перебила.       — Нет, просто скажи. Это не про любовь. Это про честность. Просто будь честной. Один раз.       Ты молчала. Твои пальцы теребили край топа, и я видела, как ты сжимаешь ткань, как будто это поможет тебе удержаться. Я закурила снова, хотя руки дрожали, и сигарета чуть не выпала. Губы тоже дрожали, и я знала, что ты это видишь. Ты всегда всё видишь. Ты подошла ближе. Ещё ближе. На расстоянии дыхания. Я чувствовала тепло твоей кожи, слышала, как ты выдыхаешь.       — Почему ты злишься? — спросила ты. Тихо, почти шёпотом.       — Потому что ты исчезаешь, — сказала я, и голос сорвался. — Ты стоишь тут, но тебя нет. Ты в своей голове, в своём телефоне, в другом городе, с другими людьми. А здесь — только пустота. Пустота в твоей форме.       — Это из-за песни? — Ты посмотрела на меня, и в твоих глазах было что-то, чего я не могла разобрать. Боль? Усталость? Или просто моё отражение?       — Это из-за тебя, — выпалила я. И замолчала. Потому что сказать больше — значило бы сказать всё.       Тишина упала, как занавес. Тяжёлая, глушащая. Я встала, почти рывком, и пошла к клавишам. Пальцы сами легли на клавиши, нажали аккорд. Простой, минорный, как открытая рана.       — Мало тебя, — пропела я, почти шёпотом. Голос дрожал, но я не останавливалась. — Мало, мало, мало…       — Чего? — Ты подняла голову, и впервые за вечер в твоём голосе было что-то настоящее.       — Слушай, — сказала я. Нажала ещё один аккорд. Повторила строчку, уже громче. — Мало тебя. Мало.       Ты подошла. Села рядом, на край стула, так близко, что я чувствовала твоё тепло. Впервые за всё время ты не пряталась. Не отводила взгляд. Не строила стены. Просто слушала. Без комментариев. Без защиты.       Я пела. Снова и снова. Строчка за строчкой, аккорд за аккордом. Голос становился громче, увереннее, но внутри всё дрожало. Ты смотрела на меня, и я не знала, что ты видишь. Меня? Песню? Или просто тень того, что между нами было?       — Это про меня? — спросила ты, почти шёпотом, когда я остановилась.       Я засмеялась. Резко, как будто в горло вонзили стекло.       — Нет. Конечно нет, — сказала я. А в голове кричало: «Да, это про тебя. Каждая нота, каждое слово, каждая чёртова песня — про тебя».       Ты сидела рядом. Не касаясь. Но всё в тебе было прикосновением — от того, как твои волосы падали на плечо, до того, как твоя кожа ловила тусклый свет лампы. Я чувствовала тебя, даже не глядя. Твой запах — тонкий, почти неуловимый, но уже въевшийся в мои лёгкие.        Табак, смешанный с чем-то мятным, как будто ты только что жевала мятную жвачку или пила чай с ментолом. Он кружил голову, как дым, который я выдыхала, притворяясь, что курю. Я закрывала глаза, и этот запах всё равно был со мной, как твой голос в наушниках — близкий, но недоступный.       Ты сидела, поджав ноги на продавленном диване, обнимая колени, как будто защищаешься от холода. Или от меня. Твоя серая футболка, та самая, с обрезанным рукавом, лежала скомканной на спинке кресла, и я то и дело кидала на неё взгляд, как на улику.        Ты смотрела на клавиши синтезатора, будто они могли ответить на вопросы, которые ты никогда не задавала вслух. Твои пальцы нервно теребили край чёрного топа, и я видела, как твои ногти, обломанные, с остатками чёрного лака, оставляют крошечные следы на ткани.       Я касалась клавиш медленно, почти нежно, как будто это не пластик, а твоя кожа. Как будто я могу провести пальцами по твоему позвоночнику, не нарушая тишину. Аккорд. Ещё один. Они звучали глухо, как сердцебиение, которое я старалась не замечать.       — Ты ведь знаешь, что я не умею отпускать? — выдохнула я, не поднимая глаз. Голос был хриплым, как будто я всю ночь кричала. Или плакала.       Ты повернула голову. Твой взгляд был как стекло — прозрачный, но острый, режущий. Я чувствовала его на своей щеке, на шее, как лезвие.       — А я — что не умею задерживаться, — сказала ты. Тихо, но твёрдо. Как будто это закон природы, а не твой выбор.       — Знаю, — ответила я, и слово упало между нами, как камень в воду.       Музыка вернулась. Монотонная, как дождь за окном. Один аккорд. Другой. Мои пальцы дрожали, не слушались, путались, как мысли. Я вспомнила, как однажды, между песнями, ты положила ладонь мне на шею. Не всерьёз. Не навсегда.       Просто так — между делом, между строчками, между вдохами. Твоя рука была тёплой, а я замерла, боясь спугнуть момент. Тогда я думала, что это что-то значит. Теперь я знала, что это ничего не значило. Но кожа всё равно помнила.       — Тогда зачем ты приходишь? — Я подняла глаза. Мой голос был громче, чем я хотела, и в нём дрожала злость. Или боль. Я уже не различала.       Ты замолчала. На секунду. На вечность. Твои губы шевельнулись, как будто ты хотела что-то сказать, но передумала. Ты смотрела на меня, и я видела, как твои зрачки расширяются, как будто ты пытаешься разглядеть что-то за моими словами.       — Потому что хочется верить, что не всё… что не всё кончено, — наконец сказала ты. Твой голос был тише, чем обычно, и в нём было что-то хрупкое, как стеклянная нить.       — А оно и не начиналось, — отрезала я. Слишком резко. Слишком больно.       — Начиналось, — ответила ты, и в твоих глазах мелькнула тень. — Просто никто не заметил.       Пауза. Тишина была такой густой, что я слышала, как гудит батарея под окном, как скрипит диван под твоим весом. Я не выдержала. Вскочила, почти опрокинув стул, и пошла к окну. Рывком раздвинула шторы, и пыль взлетела в воздух, кружась в лучах вечернего солнца.       Комната вспыхнула золотом, и ты оказалась в этом свете — нереальная, как мираж. Твоя кожа ловила закат, и я на секунду забыла, как дышать. Ты была слишком красивой. Слишком далёкой.       — Ты сказала мне тогда: «мы просто поём», — сказала я, повернувшись. Мой голос дрожал, но я не могла остановиться. — Помнишь? В той гримёрке, после эфира. Ты сидела на столе, болтала ногами и смеялась. А я поверила.       — Потому что я боялась, — ответила ты. Так просто, как будто это всё объясняло.       — А я не боялась. Я хотела, — сказала я, и каждое слово было как удар. — Я хотела, Лена.       — Хотеть недостаточно, — сказала ты. Так тихо, что я едва расслышала. Но каждое слово врезалось в меня, как нож.       Мне не стало больно. Стало пусто. Как будто кто-то выключил свет внутри. Я вернулась к клавишам, села, положила пальцы на холодный пластик. Они дрожали, как будто я только что пробежала километр.       — Я написала этот текст ночью, — сказала я, глядя в пустоту. — Не спала. Лежала, смотрела в потолок. Вспоминала, как ты куришь. Как держишь сигарету двумя пальцами, будто она тебе чужая. Как ты молчишь в машине, когда мы едем с концерта. Как ты смотришь на него, а потом сразу на меня. Быстро, украдкой. Как будто проверяешь, заметила ли я.       — Я не смотрела на него, — сказала ты. Твёрдо, почти зло.       — Зато на меня — всегда, когда он рядом. Как будто хочешь, чтобы я что-то поняла. — Я повернулась к тебе. — И что я должна была понять, Лен?       Ты встала. Медленно, как будто каждое движение давалось тебе с трудом. Подошла ко мне. Я сидела, а ты стояла, и моя голова была почти на уровне твоего живота. Я видела, как твой топ слегка приподнимается при каждом вдохе. Ты дышала быстро, неровно, как будто боялась. Или как будто хотела сказать что-то, но не могла.       — Что ты не одна в этом, — выдохнула ты наконец. Твой голос был как шёпот ветра, но он пробил меня насквозь.       Я подняла глаза. Ты смотрела на меня, и в твоих зрачках отражался свет лампы, как звёзды в воде.       — Тогда почему я пишу песню одна? — спросила я. — Почему каждый раз, когда я складываю слова в строчки, ты исчезаешь?       Ты молчала. Просто смотрела. А потом сказала:       — Потому что мне больно быть в них.       Тишина. Она была как пропасть. Я ударила по клавишам — громко, резко, почти с ненавистью. Ты вздрогнула, и я увидела, как твои плечи напряглись. Я встала, почти нос к носу с тобой.       — А мне больно быть без них, — сказала я. — Без слов. Без строчек. Без песен, где ты есть хоть в чём-то.       — Я здесь, Оля, — сказала ты, и твой голос дрогнул.       — Нет. Ты — в тексте. В записи. В прошлогоднем эфире. В твоём смехе, который я помню наизусть. Ты — там. А мне тебя мало.       Слова вырвались, как кровь из раны. Я не хотела. Но уже не могла остановиться. Ты стояла, не двигаясь, не споря. Впервые ты не возражала. Не убегала.       Я рухнула на диван, уткнулась лицом в локоть. И заплакала. Тихо, без всхлипов, без надрыва. Так плачут взрослые — когда внутри всё лопается, а снаружи остаётся только пустота. Слёзы жгли глаза, но я не вытирала их. Не хотела, чтобы ты видела. Но ты видела.       Ты подошла. Присела рядом, так близко, что я чувствовала тепло твоего тела. Твоя рука легла на мою спину — осторожно, как будто ты спрашиваешь разрешения. Я не отстранилась. Просто сидела, позволяя твоей ладони быть там, где она была. Твои пальцы были холодными, но они горели на моей коже.       — Эту песню мы допишем, — сказала я, не поднимая головы. Голос был глухим, как из-под земли.       Ты кивнула. Я не видела, но чувствовала.       — Но я не смогу её спеть, — добавила ты, почти шёпотом.       — А я не смогу её слушать, — ответила я.       И мы замолчали. Только клавиши всё ещё гудели где-то в углу, как эхо того, что мы так и не сказали.

***

      Я смотрела на твой профиль, выхваченный тусклым светом настольной лампы. Полутень ложилась на твои скулы, острые, как будто вырезанные ножом. Твои ресницы были влажными, слипшимися, будто ты только что плакала в коридоре, а теперь прячешь это под ленивым взглядом и лёгкой улыбкой. «Аллергия», — сказала бы ты, если б я спросила. Но я не спрашивала. Я знала.       Ты сидела, обхватив колени, на том же продавленном диване, который пах кофе и старой кожей. В руке — картонный стакан с остывшим латте, на котором твоя помада оставила бледно-розовый след. Ты пила медленно, будто тянешь время, будто каждый глоток — повод не говорить.       — Когда ты уходила тогда, в декабре… — начала я, и голос дрогнул, как струна, которую задели случайно. — Я думала, ты вернёшься.       Ты молчала. Просто смотрела в свой кофе, будто там, на дне, был ответ. Твои пальцы сжали стакан чуть сильнее, и я заметила, как ноготь, обломанный, с остатками чёрного лака, царапнул картон. Тишина была такой тяжёлой, что я слышала, как капает вода из крана в углу студии. Кап. Кап. Кап. Как метроном, отсчитывающий то, что мы потеряли.       — Я тогда написала тебе трек, — продолжила я, глядя в пол. — Он не пошёл в альбом.       — Почему? — спросила ты, и твой голос был тихим, почти чужим. Ты подняла глаза, и в них мелькнуло что-то — не любопытство, а страх. Как будто ты уже знала ответ.       — Потому что ты не ответила, — сказала я. Каждое слово было как камень, который я бросала в тебя. Или в себя.       Ты посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё, чего я боялась. Боль. Пустота. И что-то ещё, чему я не могла дать имя. Твои губы шевельнулись, но ты не заговорила сразу. Сначала ты поставила стакан на подоконник, так аккуратно, будто боишься что-то разбить. Не кофе. Нас.       — Я боялась ответить, — сказала ты наконец, почти шёпотом. — Потому что знала, что не смогу быть… ну… такой.       — Такой — это какой? — Мой голос был резче, чем я хотела. Я сжала кулаки, чтобы не дрожали пальцы.       — Той, кого ты писала в тексте, — ответила ты, и твои глаза заблестели, как будто слёзы были совсем близко. — Идеальной. Сильной. Нежной. Той, кто знает, чего хочет. Кто не убегает.       Я замерла. Каждое твоё слово было как удар, но не потому, что ты была права. Потому что ты была так далека от правды. Я смотрела на тебя — на твои ссутуленные плечи, на твои руки, которые нервно теребили край топа, на твои губы, которые дрожали, когда ты пыталась говорить.       И вдруг почувствовала жалость. Не к тебе. К себе. Всё это время я думала, что ты выше, дальше, сильнее. Что ты уходишь, потому что тебе не нужна я. А ты просто боялась. И молчала.       — Я не писала идеальную, — сказала я, и мой голос стал тише, мягче. — Я писала тебя. Тебя, Лена. С твоими опозданиями, с твоим смехом, который звучит как разбитое стекло, с твоими сообщениями, которые я перечитывала до утра. С твоим молчанием.       Ты молчала. Твои пальцы замерли на ткани, и я видела, как твоя грудь поднимается — ты дышала быстро, неровно, как будто каждое моё слово забирало у тебя воздух. Ты смотрела в сторону, на клавиши, на стену, куда угодно, только не на меня.       Я поставила свою чашку на подоконник, рядом с твоей. Металлический браслет на моём запястье звякнул, и этот звук был слишком громким в тишине. Я протянула руку и коснулась твоего плеча — легко, почти невесомо, как будто извиняюсь за всё, что сказала. За всё, что не сказала. Твоя кожа была тёплой, и я почувствовала, как ты напряглась под моими пальцами. Но ты не отпрянула. Не отстранилась. Просто осталась.       — Мне мало тебя, Лена, — сказала я, и голос сорвался, как будто я призналась в чём-то постыдном.       Ты повернула голову, и наши глаза встретились. В твоих зрачках отражался свет лампы, как звезда в тёмной воде. Ты молчала секунду, две, а потом сказала, так тихо, что я едва расслышала:       — Мне мало себя.       Эти слова упали между нами, как пепел. Я почувствовала, как что-то внутри меня ломается — не с треском, а тихо, как ветка под снегом. Я хотела закричать, схватить тебя, встряхнуть, сказать, что ты ошибаешься, что ты — это больше, чем я когда-либо могла написать. Но я молчала. Потому что знала, что ты не поверишь.       — Тогда давай… допишем песню, — сказала я, глядя на клавиши. — Хоть её. Если мы больше ничего не можем.       Ты кивнула. Медленно, почти неохотно. Но в этом кивке было не согласие. Это было прощание. Я видела это в твоих глазах, в том, как ты отвела взгляд, в том, как твои пальцы сжали край дивана, как будто ты держишься за него, чтобы не упасть. Или чтобы не уйти.       Я встала, подошла к синтезатору. Нажала аккорд. Один. Другой. Они звучали глухо, как эхо того, что мы потеряли. Ты сидела, не двигаясь, и я знала, что ты слушаешь. Не музыку. Меня.       Она вошла в кабинку медленно, как будто каждый шаг был решением, которое она принимала заново. Как будто эта тесная стеклянная коробка, пропахшая пылью и старыми проводами, могла стать местом катастрофы. Или чуда. Её движения были осторожными, почти неслышными, как будто она боялась потревожить тишину. Или себя. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, и я почувствовала, как воздух в студии стал тяжелее.       Я осталась за пультом, в полумраке, где свет от монитора выхватывал только мои руки и россыпь кофейных пятен на столе. Наушники висели на шее, их холодный пластик касался ключиц. Пальцы лежали на регуляторах, но я не крутила их — просто держалась, как за якорь. Сердце стучало в горле, громче, чем бит, который я включила.        Я смотрела на неё сквозь стекло, и она была как кадр из сна, в который меня никогда не пускали. В кабинке она стояла ровно, красиво, как статуя, но её руки выдавали её. Они дрожали — едва заметно, как листья на ветру. Только я могла это увидеть. Только я знала, что это не от холода.       — Слышно меня? — Её голос треснул в наушниках, как лёд под ногами. Хриплый, срывающийся, как будто она не пела, а выталкивала слова.       — Слышно, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Начинай, когда будешь готова. Без спешки.       Она кивнула, не глядя на меня. Её глаза были прикованы к микрофону, как будто он мог спасти её. Или погубить. Она поправила наушники, и я заметила, как её пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, слегка задрожали. Она вдохнула — глубоко, почти судорожно, и её грудь поднялась под чёрным топом, который обтягивал её, как вторая кожа.       Я включила бит. Вступление. Тонкий, глухой ритм, как стук сердца, которое боится остановиться. Аккорды поплыли, медленные, минорные, как пульс. Один. Второй. Пауза. Тишина, которая была громче музыки.       И вот — она запела.       «Нежное "Обними", нежна я опять.       Мою руку возьми, чтобы вместе упасть.»       Её голос врезался в меня, как нож. Он был не просто звуком — он был живым, сырым, как открытая рана. Я чувствовала, как всё внутри меня сжимается, как будто кто-то выдавливает воздух из лёгких. Она пела не текст. Она пела то, что разрывало её изнутри. Не для записи. Не для альбома. Для меня. Для нас. Каждое слово было как признание, которое она не могла сказать вслух.       «И в объятиях твоих так хочу я дышать.       Не могу без тебя, и не могу ждать!»       Её голос дрожал, но не от фальши. Он был натянут, как струна, которой осталось жить два аккорда. Я слышала, как она ненавидит каждое слово — не потому, что они были плохими, а потому, что я написала их о ней.        О её молчании. О её уходах. О том, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Она пела, и её губы едва шевелились — я знала этот её приём. Она пыталась отстраниться, пройти через песню, как через ледяную воду, не чувствуя, не проживая. Но получалось наоборот. Получалось, будто она тонет, и каждое слово тянет её глубже.       Я смотрела на неё сквозь стекло. Она не поднимала глаз. Специально. Её взгляд был прикован к полу, к микрофону, к чему угодно, только не ко мне. Она боялась. Я знала. Если она посмотрит — всё рухнет. Песня сорвётся. Мы сорвёмся. Стекло между нами было тонким, но оно было как пропасть.       — Хорошо, — сказала я в микрофон, когда она закончила куплет. Мой голос дрогнул, и я прокляла себя за это. — Ещё дубль. Но на «мало тебя» дай больше воздуха. Как будто в первый раз.       Она кивнула, коротко, почти механически. Вдохнула — так глубоко, что её плечи поднялись, а топ натянулся на рёбрах. Она закрыла глаза, и я видела, как её ресницы дрожат, как будто она сдерживает слёзы. Или себя.       «М-а-а-ло тебя…»       И всё. Это был не вокал. Это был крик. Тихий, точный, на самом пределе. Она пела, как будто впервые призналась. Не мне. Себе. Её голос дрожал, но не ломался — он был как стекло, которое трескается, но не разбивается.       Каждое слово было как выдох, как будто она сбрасывала с себя всё, что держала внутри. Я сидела, вцепившись в край стола, и чувствовала, как мои ногти впиваются в ладони. Я не могла дышать. Не могла отвести взгляд.       Музыка оборвалась. Тишина упала, как занавес. Я не выключила запись. Просто сидела, замерев, глядя на неё. Она стояла в кабинке, с опущенными руками, как будто силы кончились. Наушники сползли на шею, открыв её уши, её волосы, спутанные и влажные у висков. Её взгляд был прикован к полу, и я видела, как её грудь вздымается — она дышала быстро, неровно, как после бега.       Я встала. Медленно, как будто боялась спугнуть момент. Подошла к стеклу, так близко, что чувствовала его холод под пальцами. Коснулась его, оставив на поверхности лёгкий след. Мои пальцы дрожали, но я не убирала их.       Она подняла глаза. Впервые за всё время — посмотрела. Прямо. Долго. Её зрачки были тёмными, как ночь, и в них отражался свет лампы, как звезда. Этот взгляд был не про песню. Не про запись. Это было про нас. Про всё, что мы не сказали. Про всё, что мы потеряли. И, может быть, про то, что ещё могли спасти.