трещины

      Сокджин входит в номер первым. Безупречность и элегантность таких мест давно не производят на него впечатления — это давно стало для него обыденностью. Но то, что он собирается сделать этой ночью, выходит за рамки его привычной роли.       — Вижу, ты не особо впечатлён, — звучит голос мужчины, с которым у него сегодня договорённость. Хриплый, ленивый, с насмешкой, он сразу цепляет слух. Сокджин прекрасно понимает, что тот сейчас думает. И не собирается опровергать слухи.       — Мы ведь не для того здесь, чтобы удивлять друг друга, — спокойно говорит он, разворачиваясь к мужчине и стягивая с себя пиджак. Тёмные глаза наблюдают за каждым его движением, а потом устремляются прямо в его взгляд. — Приступим? — добавляет он, расстёгивая пуговицы на рубашке одну за другой.       Мин ухмыляется. На его шрамированном лице это выражение выглядит зловеще. Сокджин не хочет знать, как появился этот шрам. Он догадывается, что тот, кто его оставил, прожил после этого считаные секунды. Юнги не прощает — об этом говорят и его история, и его глаза.       — Ты, я смотрю, к такому привык, — цокает языком Мин. Сокджин лишь пожимает плечами, не давая прямого ответа. Пусть думает, как хочет. У него есть цель — переспать с Мином. Это условие мира между их кланами, и он выполнит его. Даже если вся ситуация вызывает в нём отвращение и раздражение.       Говорили, что Мин в постели непревзойдён. Настолько, что его любовники стремились вернуться к нему, несмотря на его жестокий характер. Но у Юнги было правило — не спать с одним и тем же человеком дважды. Сокджина это более чем устраивало.       Он скидывает рубашку и тянется к пуговице на брюках, но Мин подходит ближе и накрывает его руку своей ладонью.       — Позволь мне, — говорит он неожиданно мягко. Джин убирает руки, давая альфе свободу действий. Они смотрят друг другу в глаза. Мин двигается медленно, с намерением. Его зрачки расширены, взгляд — тяжёлый, голодный. Словно он под кайфом, хотя Сокджин знает: Мин никогда не употреблял. Просто сейчас он на другом наркотике — он под воздействием инстинкта.       — Вблизи ты выглядишь куда лучше, — шепчет он, и брюки скатываются вниз. Его пальцы скользят под резинку трусов, медленно, намеренно. Словно оценивает реакцию. Сокджин лишь криво усмехается:       — Наслаждайся, пока есть возможность.       Мин отвечает улыбкой, оценивая его взглядом — хищно, почти беззвучно. Сокджин знает, что он хорошо сложён, что его кожа чиста, без татуировок — редкость среди членов клана. Мин приближается вплотную, будто желая уловить аромат. Его нос едва касается кожи, и по телу Сокджина пробегает мурашки. Он не двигается. Не даёт слабости шанса.       Пальцы альфы скользят по груди, потом вниз — тыльной стороной ладони. Затем он внезапно обхватывает его за талию, и Сокджин невольно вздрагивает. Юнги не смотрит на него, просто позволяет рукам исследовать линию его поясницы. Когда он находит то, что искал, он довольно улыбается, поднимает взгляд.       — Грех скрывать такой аромат, — шепчет альфа и целует его в шею. Пластырь-блокатор срывается одним резким движением.       Сначала — тишина. Потом пространство будто взрывается — густой аромат, в котором переплетаются красный перец и сицилийский апельсин, накрывает их с головой. Мин зажмуривается, вдыхает глубже, почти с одержимостью. Его нос снова упирается в кожу Сокджина, он облизывает железу — вкус, аромат, всё сводит его с ума.       Сокджин — омега, которого он никогда не должен был хотеть. Но с самой первой их стычки Мин мечтал о нём. Он представлял себе это. Воображал, как Сокджин будет его — полностью, без остатка. Но каждый раз, встречаясь с ним, Юнги понимал: это невозможно.       Сокджин его ненавидит.       Именно поэтому желание завоевать его превращается в ярость. Мин не просто хочет его. Он хочет сделать его своим. Хочет, чтобы Сокджин возвращался — сам, снова и снова, пока не сдастся.       И сейчас, когда он держит в руках омегу своей навязчивой мечты, он понимает одно - Юнги не отпустит. Даже если для этого пришлось солгать, сыграть, нарушить все договоры. Он заманил его в это логово.       И теперь Сокджин — его.       Юнги сжимает талию омеги чуть сильнее, и Сокджин резко втягивает воздух. Он всё ещё не показывает эмоций, но его тело едва заметно дрожит — от непривычного контакта или от чего-то более опасного.       В этот момент раздаётся щелчок. Тонкий, почти неразличимый, но Юнги напрягается как струна. Его рука тут же покидает тело Джина, и альфа отстраняется на полшага, вытаскивая из внутреннего кармана куртки тонкий, угольно-чёрный пистолет с глушителем. Он не говорит ни слова — взгляд становится стеклянным, звериным.       – Что-то не так? – спокойно спрашивает Сокджин, хотя уже знает ответ. Его собственное сердце начинает биться чаще — не от возбуждения, а от инстинктивного предчувствия беды.       – Ты никому не говорил, куда идёшь? – бросает Юнги, не отрываясь от окна.       – Нет, – коротко отвечает Джин. – Но я уверен, что нас отслеживали. Возможно, не меня. А тебя.       Юнги усмехается, но в этом нет ни капли веселья.       – Если это мои, они бы не стали устраивать спектакль. А если твои… – он резко поворачивается к Сокджину, и впервые за всё это время в его голосе звучит нечто большее, чем ирония. – Значит, ты пришёл не только ради сделки. Сокджин не успевает ответить — в дверь стучат. Один раз. Затем два быстрых удара.       Код. Опознавательный. Но не их.       Юнги поднимает пистолет и быстро жестом указывает Сокджину на стену — там, за зеркалом, скрытый проход в соседнюю комнату. Джин не двигается.       – Ты думал, я сбегу?       – Я думаю, я не позволю им тебя забрать, – холодно говорит Юнги. – Ты мой. Дверь распахивается с резким хлопком. Мин в одно движение заслоняет собой Сокджина, пистолет нацелен в проём, но вместо наёмника или охраны — в дверях появляется он.       Чон Хосок.       — Ну, здравствуй, Мин, — голос альфы звучит неожиданно мягко, почти вкрадчиво. — Рад, что ты не успел начать.       Он делает шаг внутрь, и комната будто наполняется другим электричеством — тяжёлым, липким, с привкусом опасности. Глаза Хосока, обычно искрящиеся жизнью, сейчас потемнели. В них — безумие, за которым скрывается ярость и что-то ещё… личное.       — Хосок, — тихо произносит Джин. Это не удивление. Это предчувствие кошмара, ставшего явью. Он знал, что тот где-то рядом. Чон Хосок всегда рядом. Юнги не двигается, но его рука крепче сжимает оружие. Он чувствует — в этом альфе не меньше хищника, чем в нём самом.       — Ты знал, что мы здесь, — холодно говорит он. — Откуда? — Джин, — произносит Хосок, игнорируя вопрос. Он смотрит только на омегу. — Ты и правда думал, что я позволю тебе спать с ним?       Сокджин молчит. Он уже не тот омега, что прятался от эмоций, но внутри всё-таки колет — не страх, нет. Омерзение. К себе. К ситуации. К тому, как прошлое настигло его, как бы он ни пытался от него уйти.       — Это, блять, не твоё дело, Чон Хосок, — говорит Джин, пытаясь выйти из-за спины Юнги, но его грубо возвращают назад.       — Всё, что касается тебя, — моё дело, — отвечает Хосок, и в его голосе звенит фанатичная уверенность. — Я позволил тебе уйти однажды, второго такого шанса я тебе не дам. Не дам тебе пойти по рукам, как какой-то шлюхе, — кривит губами Чон и говорит: — Хочешь стать его очередной шлюхой? — Он кивает на Мина, и его губы искривляются в усмешке. — Убийцы твоего клана. Ты всегда тянулся к опасности, Джин. Но это даже для тебя слишком.       — Ты с катушек съехал, Чон, — спокойно говорит Мин, и пистолет чуть поднимается. — Ещё шаг — и я тебя пристрелю.       — Стреляй, — бросает Хосок. — Хочешь показать, какой ты альфа? Ты думаешь, он пойдёт за тобой? Что его можно купить одной ночью? Джин — не игрушка.       — А ты всё ещё ведёшь себя так, будто он твоя собственность, — парирует Юнги, в его голосе — сталь. — Ты жалок.       Они оба поворачиваются к Джину. Лицо омеги каменное. Он смотрит на Хосока, и впервые за всё время в его глазах — не усталость, не страх, а холодная решимость.       — Ты ошибаешься, Хосок. Я не выбираю между вами. Я выбираю себя. И ты — последнее, чего я хочу, и я говорил тебе уже, но ты великий глухой и слепой.       Слова режут воздух. Хосок моргает. Медленно. Как зверь, которого ранили, но он ещё не понял, насколько сильно.       — Тебя никто не спрашивал, — шипит он. Его рука тянется за спину — слишком быстро, слишком резким движением.       — Джин, пригнись! — кричит Мин и стреляет первым.       Выстрел разрезает воздух с глухим грохотом, но Джин не двигается. Он не боится смерти. Всё происходит за секунду — пуля задевает плечо Хосока, альфа отшатывается, рука, тянувшаяся за оружием, бессильно повисает.       — Чёрт! — шипит он, упираясь в стену. Его пальцы окрашиваются в алую кровь, но он продолжает смотреть только на Джина — глаза полны боли, но не от раны. От отторжения.       Мин подходит ближе, но пистолет не опускает.       — Считай, что это было предупреждение, — говорит он холодно. — Ещё шаг в его сторону — и я выстрелю в сердце.       — Ты не понимаешь... — выдыхает Хосок, — ты никогда его не поймёшь. Мы с ним...       — Мы никто друг другу, — перебивает Джин, поднимая с пола свою рубашку, и надевая на себя. — Ты разрушил всё, что между нами было. И я не позволю тебе снова лезть в мою жизнь. В следующий раз я сам тебя пристрелю. Обещаю, — холодно говорит Джин, медленно застегивая пуговицы на рубашке одну за другой. В его глазах холод, как и в его словах.       Хосок криво усмехается, кровь капает на пол.       — Он всё равно не спасёт тебя, Джин.       Мин делает шаг, но Джин останавливает его, коснувшись руки. Едва заметный жест. Он не хочет, чтобы это закончилось смертью.       — Уходи, — говорит он. — Или тебя вынесут.       И Хосок уходит. Не сдаётся — просто отступает. Слишком ранен, чтобы сражаться. Но глаза его перед уходом обещают одно — он вернётся. Став сильнее и опаснее. Когда дверь закрывается, тишина кажется оглушающей. Мин медленно опускает пистолет. Джин смотрит на него, и что-то в его взгляде меняется.       — Ты всегда носишь с собой оружие? — тихо спрашивает он.       — Когда рядом, такие как ты — обязательно, — усмехается Юнги, но его голос слегка срывается. Он смотрит на Джина, и в его взгляде — не вожделение, не ярость, а нечто другое. Что-то близкое к заботе. Или даже к... тревоге?       — Ты цел? — спрашивает он.       Джин кивает. Он цел. Но трещины внутри, когда-то оставленные его личным монстром – зияют.       — Не думал, что это будет так. Перенесем на другой день наш уговор, — Джин проходит мимо Мина, едва касаясь своим плечом, но Мин ловит его за запястье.       — Ты мне должен, — Мин чуть наклоняет голову, усмехаясь. Альфа приближается к нему в плотную, ведет рукой по спине вверх, силой хватает за шею и притягивает к себе еще ближе. — Поцелуй.       Джин кривит губы, прежде чем прижаться ими к чужим. Сначала — холодное соприкосновение, почти формальность, но Юнги не позволяет этому остаться таковым. Он резко наклоняет голову, сжимает шею Джина сильнее, как будто хочет оставить на ней след — напоминание. Его губы давят, не прося разрешения, а требуя — властно, жестко, как и сам Мин.       И Джин отвечает. Не уступая. Не позволяя сломать себя. Его пальцы цепляются в ворот рубашки Юнги, и он тянет альфу на себя, будто бросая вызов. Их тела прижимаются, и поцелуй взрывается — яростный, грубый, как драка. Зубы сцепляются, губы дерутся за власть, дыхание сбивается в беспорядочный ритм. Это не страсть — это противостояние. Каждый пытается подчинить, но ни один не сдаётся. Язык Юнги вторгается, и Джин встречает его с такой же силой, будто у него война на кончиках пальцев. Всё напряжено, наэлектризовано — ни один не хочет отступить первым. В этом поцелуе нет нежности. Но в нём есть сила. И потребность. Такая, от которой трещат кости и дрожат стены.       Когда они, наконец, отрываются друг от друга, оба тяжело дышат. Губы распухшие, глаза — горят. Мин смотрит на него, будто впервые видит по-настоящему. А Джин — вытирает рот тыльной стороной руки, медленно, вызывающе.       — Теперь мы в расчете, — бросает он. И прежде чем Юнги успевает сказать хоть слово, уходит, не оборачиваясь.

***

      Мин остаётся стоять один в номере, где воздух до сих пор дрожит от напряжения, от поцелуя, в котором было всё — кроме подчинения. Грудная клетка тяжело поднимается, он не может сразу выровнять дыхание. Джин ушёл, как всегда, гордо, дерзко, будто не он только что отдал часть себя в том поцелуе. Мин проводит языком по губам, будто пробует остаток вкуса. Он всё ещё чувствует Джина на себе — его запах, его вызов, его силу. И в этом была суть: Джин — не слабый омега, не испуганный, не ищущий защиты. Он — огонь, который не просит укрытия, он сам выбирает, кого подпустить ближе.       И Юнги хочет быть этим «ближе». Но не как Хосок. Не через страх, не через контроль. Мин знает, каким был Хосок — он видел его методы. Альфа-охотник, для которого любовь — это клетка, где омега обязан дышать его воздухом, подчиняться, растворяться. Юнги же хочет иного. Он хочет, чтобы Джин пришёл сам. По своей воле. Без приказа, без шантажа. Добровольно — как признание, как капитуляция гордости, но не личности.       — Я не буду тебя ломать, Джин, — мысленно проговаривает он, подходя к окну. Город внизу светится холодным неоном, но внутри него всё пылает. — Но я сделаю так, что ты сам захочешь быть моим, — произносит он вслух. Голос звучит ровно, спокойно, уверенно. И чтобы это случилось, нужно убрать одно препятствие. Одного сумасшедшего призрака из прошлого, который не умеет отпускать. Хосок.       Юнги возвращается к столу, где валяется телефон. Его пальцы быстро набирают номер.       — Найдите Чона Хосока. Мне нужно знать, где он, с кем он, чем дышит и когда он моргает. Он сделал свой ход. Теперь — моя очередь. Он не позволит Хосоку вернуться в жизнь Джина вновь.

***

      Хосок сидел в машине, припаркованной через дорогу от отеля. Его пальцы постукивали по кожаному рулю, но не в ритме музыки — в ритме ярости. Он видел, как Джин вошёл. Один. Он ждал, что выйдет — заплаканный, униженный. Но прошло больше часа, и вместо разбитого омеги, он увидел нечто иное. Сокджин вышел гордо, медленно. Его походка не дрожала, взгляд не прятался. Он не выглядел сломленным. Он выглядел... сильным. И в этом была угроза.       — Ты даже не дрогнул, — шепчет Хосок, его челюсть сжимается до боли.       Он снова упустил его. Или хуже — Сокджин больше не боится. Не его. Не воспоминаний. Не прошлого.       А всё из-за него. Мина.       Хосок стискивает руль. На глазах проступают тени гнева, подогретые неуверенностью. Он был первым. Тем, кто держал Джина в руках, знал, как он пахнет, как стонет, как смотрит, когда только просыпается. Это была его территория. Его омега. Его слабость — и его собственность. А теперь? Теперь какой-то хладнокровный ублюдок с половиной лица, перекроенной лезвием, решил, что может забрать его. Как игрушку. Как трофей. «Нет», — гремит в голове Хосока.       Он достаёт телефон, набирает контакт без имени — только цифры.       — Есть работа. Мин Юнги. Сделай так, чтобы он исчез. Навсегда.       Он бросает трубку. Затем смотрит на дисплей, где камера показывает вход в отель. Джина уже нет, но его след остался.       И Хосок пойдет по этому следу, как зверь, почуявший кровь.

***

      Дверь захлопнулась с глухим звуком, и в квартире повисла тишина, такая же плотная, как ночной воздух за её пределами.       Сокджин стоит, не двигаясь, несколько секунд. Его дыхание сбивается, грудь вздымается быстрее, чем должна была. В нем колыхала ярость.       Он сорвал с себя пиджак, отбросил его в сторону. Тело дрожало от злости, вскипевшей внутри, раздирающей всё на части.       — Тварь, — прошептал он, сжав кулаки.       Он не знал, что Хосок будет там, но в то же время — знал. Конечно, знал. Он всегда знал. Хосок никогда не уходил. Он просто затаился. Ждал. Преследовал.       Джин подходит к зеркалу, машинально стягивая с себя рубашку. Ему нужно дышать. Глубоко. Ровно. Холодным воздухом. Иначе он разнесёт всё вокруг.       Его взгляд цепляется за кожу на ключице. Маленькое пятно, почти не различимое. Шрам. Маленький круглый след, чуть темнее кожи. Потушенная сигарета. Он помнит ту ночь отчетливо. Помнит, как закусил губу, чтобы не закричать. Чтобы не показать боль. Чтобы Хосок не получил то, чего хотел.       Джин провёл по шраму пальцем. А потом коснулся губ — они до сих пор горели. «Юнги...» — прошептал он почти беззвучно.       Он вспоминает поцелуй с Юнги — яростный, почти варварский. Они кусались, дышали друг другом, будто боролись за воздух. Там не было нежности, но была честность.       Этот альфа опасен. Хитер. Непредсказуем. Он может разрушить его, как никто другой. Юнги слишком многое понимает, многое знает. Видит сквозь него. И если он позволит себе расслабиться, этот альфа может разрушить его.       — Я не сдамся тебе, Мин Юнги, — выдохнул Джин, глядя в своё отражение. Он касается своих губ вновь. Они ещё горят.       — Если кто-то собирается выигрывать в этой игре, — произносит он, — это буду я.       Он поворачивается и уходит вглубь квартиры, пряча старую боль, натягивая броню из ярости и решимости. Его битва только начинается.

***

      Мин Юнги стоял у окна, смотрел в отражение. В нём он видел себя — хищника, у которого только одна цель.       Джин. Его омега — сила, вызывающая ярость и желание. Неподвластная стихия, которую хотелось приручить, но не сломать.       Он снова и снова вспоминал лицо омеги — когда распахнулась дверь. Джин был в ярости. Никакой растерянности, страха — только ледяная, сдержанная ярость, что рвётся изнутри, как пламя.       И когда он отвернулся, уходя… Юнги почувствовал запах — еле заметный, знакомый. Перец, металл, немного обугленного чего-то. И за краем рубашки, там, где обычно прячут слабости, Юнги заметил след — крохотный, выжженный шрам. Скорее всего от сигареты.       Кожа никогда не прощает, а душа не забывает.       Чон Хосок.       Юнги сжал кулаки. Его пальцы хрустнули. Он потянулся к ящику, к папке, которую ему доставили пару дней назад.       Фото. Документы. Записи. Маршруты.       Каждое движение Хосока — у Юнги как на ладони.       — Я сказал, держись подальше. Ты не понял. Твоя ошибка, — выдохнул он.       Он взял телефон. Быстрый набор.       — Пора.       — Цель?       — Хосок. Ты знаешь, кто это. Работай чисто. У него есть три тела в охране. Один из них его брат. Можешь оставить в живых, если не встанет на пути.       — Методы?       — Как пожелает твоя душа. Можешь распотрошить его как скотину и разбросать его гнилые органы по всему Каннаму, мне плевать, — говорит он холодным голосом. — И отправь его голову прямо в главный дом клана Ким, брату Джина.       Юнги сбрасывает звонок. Смотрит в окно.       Он вспоминает поцелуй, который все ещё пульсирует в памяти. Губы Джина, острые, как лезвие. Они сражались, не целовались. Спорили телами, кто первый сдастся. И никто не сдался.       — Ради тебя, и только для тебя, Ким Сокджин — я снесу этот чёртов мир до основания, и начну с Чон Хосока.

***

      Зал переливался светом хрустальных люстр, вино текло рекой, а гости улыбались друг другу фальшивыми улыбками, делая вид, что за их спинами не стоят целые династии с веками вражды. Джин появился в центре зала, как и положено омеге из клана Ким — в идеальном костюме, холодном взгляде и с осанкой, от которой у большинства гостей перехватывало дыхание.       — Ты как всегда умеешь входить эффектно, — раздался за спиной голос, слишком спокойный, слишком знакомый.       Юнги стоял, держа бокал, словно это продолжение его руки. Взгляд лениво скользнул по Джину, и уголок его губ дрогнул. Из-за плеча Юнги выглянул Чонгук, держа бокал почти пустого шампанского. Он тут же заулыбался Джину.       — Ух ты, не думал, что Юнги-хён был настолько сдержан, когда рассказывал о тебе. Ты вживую ещё красивее.       — Ага, я бы сказал — великолепен, — подхватил Тэхён, появляясь с другого края. Его улыбка была беззаботной, но глаза чуть прищурены, как у хищника, изучающего жертву. — Юнги-хён, не жалко было отпускать?       Юнги не ответил сразу. Он лишь сделал медленный глоток, продолжая смотреть на Джина. В его взгляде не было ни ревности, ни злости — только тот спокойный огонь, от которого у Джина всегда дергался нерв в челюсти.       — Они молодые, — сказал он, наконец, — ещё не знают, что некоторые вещи нужно не отпускать, а приручать. Потихоньку. Терпеливо.       — А некоторые вещи не приручаются, — холодно парировал Джин. — Они кусают руку, которая слишком уверена в себе.       Намджун, стоявший чуть поодаль, переглянулся с одним из своих охранников и сделал незаметный кивок. Он не вмешивался, но каждое слово ловил на лету, как будто взвешивал, не пора ли разжать когти.       Чимин же просто наблюдал, не вмешиваясь, с тем самым мягким вниманием, за которым пряталась сталь. Он знал, когда говорить. И когда лучше молчать.       — Не хочешь выпить со мной? — вдруг предложил Юнги. — Без обещаний. Только разговор.       — Мы уже говорили, — спокойно ответил Джин.       — И теперь я знаю, как звучит твой голос в темноте, — тихо произнёс Юнги. — И как ты дышишь, когда хочешь ударить, но не можешь.       Тэхён прыснул со смеху, Чонгук театрально приложил руку к груди.       — Если ты так будешь говорить, хён, мы все влюбимся в него, — выдал он, сверкая глазами. — Джин-сси, вас можно пригласить на танец? Только один. Или два. Пока Юнги не закричит. Юнги взглянул на него мимо бокала, но ничего не сказал. Он не сердился — он наблюдал. Вычислял. Потому что каждый шаг, каждое слово на этой вечеринке было игрой, где ставка — больше, чем власть или уважение. Ставка — Сокджин.       — Оставьте нас, — мягко, но с ноткой приказа говорит Юнги, не отрывая взгляда от Джина.       Чонгук и Тэхён переглядываются, расплываются в одинаково ехидных улыбках и без лишних слов растворяются в толпе, кивнув по пути Чимину, который продолжает наблюдать за сценой с лёгкой полуулыбкой. В сторону Намджуна они поднимают бокалы в немом приветствии.       Юнги делает шаг ближе.       — Ты так и не пришёл, — говорит он тихо.       — Не было настроения подставляться под тебя, — парирует Джин, откидывая волосы со лба и скользя взглядом по гостям. Вокруг становятся слишком тихо. Люди украдкой наблюдают, но едва их взгляды встречаются с ним, тут же опускают глаза. Он — не просто омега. Он — оружие, спрятанное в золоте и шелке.       — Не терпится? — бросает он чуть насмешливо.       — Я умею ждать… но, — Юнги наклоняется так близко, что его слова касаются кожи. — Не могу забыть вкус твоих губ. Как ты дрожишь, когда злишься. Как тело изгибается, будто готовое к борьбе. Ты стал моим наваждением, Джин.       — Ты переигрываешь, — отвечает тот, глядя ему в глаза. Улыбка — резкая, ледяная. — Просто признай: хочешь поиметь меня, как всех остальных, кто когда-либо делил с тобой постель.       — Ревнуешь? — Юнги улыбается шире, обнажая десны, и в этом — вызов.       — Скорее радуюсь, что вовремя понял, кто ты есть, — спокойно бросает Джин, отпивая из бокала. — Обман, ложь и самодовольство в красивой обёртке.       Юнги чуть хмурится мгновение, не больше, а потом выпрямляется, отступает на шаг и отвечает холодным, деловым тоном:       — Хорошо. Тогда давай честно.       Он оборачивается и, не дожидаясь ответа, направляется в сторону Намджуна. Джин провожает его взглядом и не сразу замечает, как сжимаются пальцы на ножке бокала. Он слишком хорошо знает Юнги, чтобы не распознать — что-то готовится.       Юнги подходит к Намджуну, протягивает руку. Альфа Ким принимает её — сдержанно, но без враждебности.       — У меня есть объявление, — говорит Юнги, глядя прямо в глаза брату Джина.       Намджун молчит, оценивающе смотрит, а потом едва заметно кивает. Он знает цену словам.       Юнги щёлкает пальцами. Официант появляется, как по волшебству, и тотчас исчезает после короткой реплики, прошептанной ему на ухо.       Джин вглядывается в спину Юнги и чувствует, как внутри сжимается что-то неясное. Инстинкт. Опасность. Волнение. Всё в одном.       — Что ты задумал, Мин Юнги? — шепчет он, не замечая, как рядом оказывается фигура в белом — ослепительная, будто вырванная из сна.       — Он никогда не отступает, — говорит Чимин, всё ещё улыбаясь. Но в его голосе проскальзывает едва уловимая нотка восхищения. — Он просто сумасшедший, когда дело касается тебя, Ким Сокджин.       — И что дальше? — сдержанно спрашивает Джин.       — Жди.       Словно по сигналу, зал замирает. В колонках разносится голос. Хриплый, глубокий. Узнаваемый.       — Минуту внимания, дамы и господа. С разрешения Ким Намджуна, хозяина этого вечера, хочу официально объявить о своих намерениях ухаживать за омегой клана Ким.       Наступает тишина. Потом — грохот свиста и аплодисментов. Чонгук и Тэхён не стесняются: они кричат, хлопают, смеются, как будто не на светском приеме, а на подпольном бою. Им весело. Им явно нравится шоу.       Джин замирает. Не потому, что не ожидал, а потому, что ожидал всё, кроме этого. Его глаза находят Юнги. Тот стоит в центре, словно хозяин бала, и его десневая улыбка сияет, будто он только что выиграл войну.       — Безумец, — выдыхает Джин, но во взгляде его не злость. Это нечто другое. Признание? Или... страх от того, как быстро рушатся стены, которые он строил годами?