Страшная-страшная ревность

Эвтида всегда с завистью смотрела на птиц, вольных лететь, куда пожелают. Они свободны, их никто не держит. Никто не душит. Не испытывает. Ей бы хотелось так же. Взмахнул крыльями – и избавился от необходимости отчитываться и что-то доказывать, силясь сделать вдох. — Твоё упрямство и своенравие начинают мне надоедать, Эме. Она поморщилась – как он смеет? Как смеет использовать это её имя, когда теряет контроль и срывается на ней? Эва прикрыла глаза и, вместо того, чтобы высказать всё, что думает о поведении Сета, смиренно выдохнула: — Прости... Господин. Прости, что я... такая. Мужские глаза расширились в искреннем изумлении, и на миг, всего на миг, с них сошла яростная алая пелена, уступив чувству... вины. Но затем Сет моргнул, и его губы скривились, дёрнулись в зверином оскале, обнажив клык, и челюсти его напряглись так, словно он едва сдерживался, чтобы не вгрызться девушке в шею. Наверное, эта мысль пришла ей на ум только потому, что кровь отлила от головы и разуму не хватало воздуха... Наверное. — Ты... — начал было он, но вдруг отлетел от неё на несколько метров, врезавшись в колонну. Эву повело вперёд, и она рухнула на колени, заходясь кашлем, даже не заметив боли от удара о каменный пол. А когда подняла голову, увидела протянутую ей руку. Анубис, заступившийся за свою гостью, помог ей подняться и с холодным спокойствием повернулся к Сету. Тот выглядел напряжённым и злым, но уже более уравновешанным, чем до того, как племянник пустил ему кровь из носу. Видать, насилие помогало ему прийти в себя. Может, он думал, что со смертными это работает так же? — Знаю, что тебе незнакомо понятие вежливости, кровь моя, но ты мог хотя бы попытаться сделать вид, что понял меня. Сет хмуро поднялся из обломков разломанной мебели и, небрежно отрехнув одеяние от мраморной пыли, посмотрел на племянника. — Что я вижу?.. — он вскинул брови, заметив, что Страж Дуата встал перед девушкой, загородив её. — Прячешь её от меня? Ты это серьёзно? Анубис чуть прищурился. — А что делать, если ты за собой следить не в состоянии? Его голос едва сочился раздражением, но Сет отчётливо уловил в нём недовольство. Бог мёртвых кивнул Эве, указывая на коридор, и та молча благодарно склонила голову и ушла, прихрамывая. Сет нахмурился, увидев кровь на её разбитых коленях, но тут же вернул внимание к Анубису и угрожающе тихо спросил: — Что, настолько здесь одиноко? Он же не расщедрился на лишние слова и только вопросительно поднял бровь. И, о боги, как же Сет был рад, что Эва ушла. Он схватил племянника за грудки, подтягивая к себе, и процедил ему в лицо: — Тебя мама с папой не учили, что нельзя засматриваться на чужих женщин? — Чужих? — Анубис криво усмехнулся, без особого труда сбрасывая с себя сильные руки. — Насколько мне известно, смертная – лишь твоя слуга, не более того. И Сета такой расклад более чем устраивал. Он не видел за словами Стража провокации, коей те и являлись. — Так не мешай мне воспитывать своих слуг, — недовольно пророкотал он. Анубис, не скрывая злой насмешки, разочарованно покачал головой. — Ты провёл века среди людей, но так и не научился их понимать. Такими способами ты не привяжешь её к себе, а только оттолкнёшь, — глаза бога хитро блеснули, блеск этот напомнил Сету его мать и не понравился ему. — Или это и есть твоя цель? Мужчина стиснул челюсти, чтобы не начать покрывать слишком догадливого племянника всеми теми ругательствами, которые выучил за долгие годы скитаний по борделям. Сцедил в ответ: — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Твоя правда, — согласно кивнул Анубис. — Но я знаю точно, что такая девушка, как она, не станет терпеть подобное отношение к себе и найдёт понимание у кого-нибудь другого. Он, казалось, собирался уже уйти и оставить дядю думать над своим поведением, когда тот пригвоздил его к месту убийственно-злобным взглядом и холодным спокойным предупреждением: — Хоть пальцем её тронешь – уничтожу. Я тебе не то, что глаз, глотку вырву, ты понял? Бог мёртвых тихо хмыкнул: его догадка подтвердилась. Он отозвался, не оборачиваясь: — О, я не о себе говорю. Я о тысячах и тысячах других. С этим он ушёл, оставив за собой веское и тяжёлое последнее слово. Сет никому в этом не признается, но его задело. Сама мысль о том, что кто-то будет держать Эву так, как держал он, приводила в бешенство. А стоило представить, что она будет вздыхать для кого-то так, как для него тогда, в саду... Жгучая, почти физически ощутимая ревность застелила глаза. Сет зарылся пятернёй в волосы, пытаясь прекратить думать об этом, но все мысли, словно пытая, возвращались к ней. И к тому, как он заставил её себя чувствовать. Извинялась... Она извинялась перед ним, сама не зная за что, просто чтобы он перестал её душить. Сет злился на многих, но на самого себя – ещё никогда. Это было впервые. И он бы отдал что угодно, лишь бы не испытывать больше это чувство. Чувство, что он причинил боль чему-то очень дорогому, оттолкнул от себя нечто безумно важное. В поисках освобождения Сет пошёл на крайние меры. Ноги сами повели его к нужной комнате. Эва сидела на кровати, подобрав под себя колени и понурив голову. Её пальцы нервно теребили подол платья, а глаза смотрели в пустоту. Глаза... Сухие, но красные, воспалённые. Она рыдала. Из-за него. Это осознание застигло Сета врасплох, ударило подло и внезапно, по самому, как оказалось, больному. Выбило дух, ошеломило так сильно, что, когда Эва посмотрела на него, бог чуть не рухнул на колени. В её взгляде больше не было и капли тех чувств, что бушевали и плескались там ещё совсем недавно. Она смотрела не так, как в саду, не так, как в мире живых и даже не так, как при первой встрече. В глазах девушки были холод и враждебность, безразличие, глубокая обида, но никак не влюблённость, не симпатия и даже не злость. Пустое и гулкое ничто. Эва смотрела на своего покровителя как на чужого. Это было выше его сил. Сет сорвался с места, в два шага оказался у кровати и резким рывком притянул её к себе, заключая в крепкие, сковывающие объятия. Он уткнулся лбом девушке в плечо и незаметно для неё зажмурился, словно что-то у него очень сильно болело. — Прости, — прошептал он, потому что не мог иначе. — Прости, прости меня, только не смотри так... Эвтида замерла от удивления, а когда это бездействие затянулось настолько, что стало слишком заметным, безвольно обвила руками мужскую спину. Потому что свободы выбирать у неё никогда не было.