Сокрытие

Последний день королевы. Сегодня — знаменательный день. Или, возможно, трагический. А может быть, и то и другое. Мысли текли вяло, словно густой мёд, — тяжёлые, липкие, не желающие собираться в чёткую картину. Где-то в глубине сознания бился вопрос: а не станет ли этот день моим последним? Я медленно шагнула на балкон, позволяя прохладному утреннему ветру ласково тронуть моё лицо. Глубоко вдохнула... и тут же в лёгкие ворвался запах гари, пепла и пороха. Он обволакивал, проникал под кожу, въедался в волосы, в одежду. Воздух был густым, почти маслянистым — от дыма, от боли, от паники, расползшейся по городу. С балкона открывался панорамный вид на столицу — мою столицу, мою гордость, мою боль. Когда-то она сияла, будто венец королевства, а сегодня... сегодня она плакала огнём. Я смотрела, как горят дома. Просто горят. Без смысла. Без цели. Эти чертовы сектанты не захватывали территорию, не брали в плен, не устанавливали контроль — они лишь разрушали. Словно злобные дети, вырывающие крылья у бабочек, лишь потому, что могут. Их фанатичные крики доносились сквозь шум пожаров, и в этих воплях не было ничего святого, лишь истерика и безумие. Пламя ползло по крышам, охватывая черепицу, расплавляя стёкла, пожирая мебель и жизни. Где-то вдали закричал ребёнок. Где-то раздался взрыв. Где-то кто-то молился. А я стояла, как будто вырезанная из мрамора, и смотрела. Во дворце царила тишина. Густая такая удушающая — от которой закладывает уши и начинает стучать в висках. Покой был натянут до звона, как струна, готовая лопнуть. Конечно, чего я могла ещё ожидать? Вся прислуга была распущена ещё утром, сразу после того, как мне сообщили, что террористы прорвались в город. Я не видела смысла держать их здесь — пусть хотя бы попробуют обнять своих близких, прежде чем до них доберутся эти чудовища в шкурах людей. К сожалению моим созерцаниям хаоса помещали шаги за спиной. Я чуть повернулась в сторону прохода, оперившись на перила балкона. На балкон вышел один из моих офицеров. Единственный, кто остался. Последний из тех, кто был мне верен не только по долгу, но и по убеждению. Его темно-бордовый берет был небрежно сбит набок, а красную балаклаву он стянул — жара и пепел не щадили никого, даже тех, кто привык к войне. Перед тем как шагнуть на сам балкон, он остановился у проёма, машинально стряхивая пыль с чёрной тактической куртки. Его пальцы провели по бронепластинам, поцарапанным, местами закопчённым, затем поправили бордовые наплечники с гербом, который уже почти ничего не значил. - Моя королева. - Коротко обратился он ко мне. - Вы уверены что хотите остаться во дворце?  — Уверена, Мисра. Бежать нет смысла. Вертолёт, на который вы хотите улететь, с девяностопроцентной вероятностью будет сбит. Если, конечно, они уже захватили зенитные установки. А тайные ходы... — я усмехнулась, сухо, без веселья. — Они их и строили. Я обернулась к нему полностью. Наши взгляды встретились. В его глазах не было страха — только усталость, и какая-то сдержанная, но искренняя печаль. — Попробуйте выбраться. Я не приказываю вам остаться. Не могу. Уже не могу. — Кто бы что ни говорил... — начал он, глядя куда-то мимо, — но я скажу: вы были меньшим из зол этой страны. Он резко, по-военному, чётко отдал честь. Последний раз. И, не дождавшись слов в ответ, развернулся и ушёл — прочь с балкона, прочь из дворца, прочь из истории, быть может, навстречу гибели. Или чуду. Вскоре моё внимание привлёк характерный рёв турбин, прорезающий дымное небо. В прищуре глаз я различила силуэт — HAL Dhruv, наш последний многоцелевой вертолёт, купленный когда-то у индийского правительства специально для пролётов над гористой местностью. Он был быстр, надёжен и устойчив к ветрам, что делало его идеальным для эвакуации по пересечённой местности. Сейчас он выглядел почти благородно — словно серебристая птица, рвущаяся прочь из когтей смерти. Я молча наблюдала, как он пролетает над городом, стараясь держаться как можно выше, выискивая путь между дымовыми шлейфами и обломками. Едва он показался на горизонте, как снизу, из охваченных огнём кварталов, в его сторону вспыхнули всполохи — началась стрельба. Террористы, словно муравьи, посыпались из укрытий, открыв по вертолёту плотный, но бессмысленный огонь из автоматов и винтовок. Я даже усмехнулась. Жалкое зрелище. Они стреляли в небо, словно дети, мечтающие сбить солнце палкой. Но, увы... веселье было недолгим. Из одного из развалин вдруг вырвалась струя дыма — короткий, характерный выстрел. РПГ. Кто бы ни держал ту ракету в руках, он явно не был новичком. Ракета прошла по чистой траектории, словно сама судьба направила её в цель. В считанные секунды она вонзилась в боковую обшивку вертолёта, и в воздухе разорвался тугой, глухой хлопок. Вертолёт вздрогнул, словно раненное животное. Один из его двигателей загорелся, корпус дёрнулся вбок, и, теряя высоту, он закружился над улицами, уходя в аварийную посадку. Он не рухнул, не взорвался — нет. Но стало очевидно: летать он больше не будет. Долетались. Я лишь покачала головой. Не от удивления, не от ужаса. А от обречённого, почти родственного сочувствия. Каждый делает свой выбор. И за каждый выбор платит. Медленно, без спешки, я развернулась и ушла с балкона обратно в холодные, гулкие коридоры дворца. Звук моих шагов эхом разносился по пустым залам, как отзвуки былой власти. Скоро они будут здесь. Я чувствовала это каждой клеткой. Их шаги уже стучали в моих висках, как набат. Нужно готовиться. Не к бою — нет. Но к встрече. С ними. С собой. С концом... или с началом. *** Сервиз. Да, именно сервиз. Забавно, но именно об этом я думала, когда за окном полыхал мир. Хрустальная хрупкость фарфора казалась почти кощунственной на фоне звуков далёких взрывов и криков, которые, несмотря на расстояние, всё равно пробивались сквозь стены дворца. Я аккуратно, почти с церемониальной торжественностью расставляла посуду. Каждую тарелку я ставила с точностью до миллиметра, каждый прибор укладывала так, будто ждала королевский приём, а не варварское вторжение. Конечно, я знала — они не обратят на это внимания. Возможно, просто сметут всё со стола, как дикие звери. Но порядок, даже искусственный, давал ощущение власти. Хоть какой-то. На столе — остатки завтрака, который так и не состоялся. Я собрала всё, что ещё оставалось тёплым: Палак Панир с ароматом свежего шпината и мягкого домашнего сыра, щедро сдобренный специями, тёплые, чуть хрустящие Чапати, свернутые в треугольники, словно кораблики из муки, цыплята тандури, покрытые пряным йогуртовым маринадом, с золотистой корочкой и запахом углей и конечно же, моя слабость — бирьяни, рис с шафраном, кардамоном и щедрыми кусками баранины, тающими во рту. И, разумеется, кубки. Серебро, отполированное до зеркального блеска. Я выбрала лучшие — с тонкой чеканкой по краям и гербом моей династии в центре. Из кладовой я достала бутылку Domaine Leroy Musigny Grand Cru, красного, словно кровь, вина из самой Бургундии. Одного из немногих удовольствий, которое ещё оставалось в этом проклятом дворце. Я бережно открыла бутылку, вино зашептало, выпуская из горлышка тонкий, терпкий аромат. Я разлила его по кубкам — каждый с достоинством, с равной щедростью. Но один, конечно, особенный — мой. Я уселась во главе стола, напротив высоких, резных дверей. Именно через них скоро войдут мои непрошеные гости. Если вообще потрудятся войти, а не выбьют. Молчание сгустилось, как тень перед бурей. Напряжение резало воздух. Я не выдержала. Взяла свой кубок, чуть повертела его в пальцах, взболтала напиток, наблюдая, как густая, тёмно-рубиновая жидкость оставляет тонкие слезы на стенках серебра. Поднесла к лицу. Аромат был глубоким, обволакивающим: нотки спелой малины, терпкой вишни, чёрной сливы. За ними — тонкие оттенки специй, кожи, древесины. Я сделала маленький глоток, позволив вину разлиться по языку. Ах… Прекрасная структура. Бархатные танины, гармоничная кислотность. Всё, как и должно быть. Даже послевкусие — длинное, медленное, ускользающее, как последняя сцена в трагедии. Я улыбнулась. Пусть всё летит в тартарары — я встречу их достойно. Как хозяйка. Как королева. Напряжение в воздухе стало почти физически ощутимым — будто стены сжимались, пропитываясь страхом и ожиданием. Даже пламя свечей казалось неспокойным, дрожащим, будто знало, что вот-вот начнётся. Я медленно потянулась к приборам — в правую руку взяла нож, в левую — вилку. Металл был прохладным, словно осенний ветер, и почти обнадёживающе тяжёлым. Словно во сне, я начала есть. Неторопливо, с достоинством. Маленькая порция бирьяни — ароматная, острая, почти сладкая — коснулась губ. Я поднесла вилку ко рту, готовая сделать первый настоящий укус еды за весь день... Как вдруг, словно гром разорвал небо — двери распахнулись. Стук сапог и шагов по мрамору резко нарушил симфонию тишины. Они ворвались, как дикие псы, без стука, без предупреждения, без капли уважения к месту, в котором они теперь стояли. «Братья Солнца и Луны». Местное ополчение, фанатики с оружием и самодельной идеологией. Выглядели они... плохо. Их ярко-жёлтые головные уборы, затёртые джинсы, дешёвая спортивная обувь вперемешку с военными рубашками цвета хаки. Поверх всего — тактические жилеты, словно они могли этим прикрыть свою нищету. Некоторые выглядели едва ли старше двадцати. Их руки, обмотанные браслетами и бинтами, держали ржавые АК-47, как святыни. Я видела, как у одного из них оружие было привязано изолентой — потрясающее олицетворение их дисциплины. Они направили стволы прямо на меня. Тихо. Но я не пошевелилась. Лишь отложила вилку на край тарелки и выпрямила спину, будто это была встреча с послом, а не с палачами. Они осматривали зал, обнюхивали, как шакалы, ищущие ловушку. И только когда убедились, что я действительно одна, внутрь шагнул он — их предводитель. Его окружали двое, тень и отражение: Камал — узкоглазый, худощавый, вечно сутулый, словно нёс и Алоани — единственная женщина в помещении, не считая меня. Высокая, жёсткая, с холодными глазами и лицом, будто высеченным из обсидиана. А впереди них шёл Раджу. Высокий, смуглый, с густой бородой и налётом благородства. Он шёл с достоинством, как человек, который верит, что его миссия священна, а убийство — это просто шаг на пути очищения мира. Прямой потомок лидера, когда они ещё назывались Сыны Завета и были легальным, почитаемым религиозным движением… До того, как вера превратилась в оружие. Я спокойно посмотрела на них. И, выдержав паузу, будто встречая гостей на званом ужине, заговорила: — Прошу, входите. Простите, что так скромно — я отослала всю прислугу домой. Возможно, вы убили их по дороге сюда… Хм. Интересно, сколько душ вы унесли, прежде чем дошли до меня? Раджу чуть прищурился, но голос его остался ровным: — Здравствуй, Бхавани. Имя прозвучало так, будто он пробовал его на вкус. Почти нежно. Почти с упрёком. Как будто оно принадлежало уже мёртвой женщине. Я склонила голову чуть вбок и ответила с ноткой театральности: — Привет, Раджу. Привет, Камал. Привет, Алоани. Камал и Алоани откликнулись на мои слова кривыми усмешками, полными презрения и, возможно, ненависти. Но едва Раджу — их благословлённый лидер, святой мясник, пророк в джинсах — сделал еле заметный кивок в сторону стола, как их лица вновь стали масками спокойствия. Впечатляющая дисциплина, почти трогательная. Они втроём неспешно заняли свои места. Камал справа, Алоани слева, а сам Раджу — напротив меня, точно так же, как в тот… злополучный вечер. А их подручные, приспешники, как я предпочитала их называть, рассыпались по периметру зала, словно охотничьи псы. Я скользнула по каждому из них взглядом, сохраняя на губах ленивую полуулыбку. — Знаете, — начала я, облокотившись на спинку кресла, — я так… искренне рада вас видеть. Прямо дежавю какое-то. Странное чувство. В прошлый раз я тоже сидела напротив Раджу… Алоани была слева, всё верно… а вот Камал — да, ты тогда был справа. А потом, если ты вдруг забыл, оказался привязан к электрическому стулу. Я лично подключала провода… к твоим соскам. — Я хмыкнула, словно вспоминая старый анекдот. — Тем временем Раджу и Алоани, храбрые воины света, сбежали под прикрытием своих «дружков». Да… А теперь вы снова здесь. Только на этот раз, подозреваю, вы не планируете отпускать меня, верно? Раджу, с лицом, вытесанным из гранита, чуть кивнул. Медленно, как палач, поднимающий топор. — Ну что ж. — Я чуть наклонила голову. — Вы же, наверное, знаете старую американскую традицию… о последнем ужине для приговорённого? Так вот, я предла... — Что мы с ней вообще разговариваем?! Эта диктаторша должна уме... - Вмешал в мой монолог один из повстанцев, оставшийся в виде охраны. Но не успел договорить. Данное вмешательство не просто разозлила, она меня просто взбесила. Фраза осталась незаконченной. Звук прервался внезапно, как оборванная струна. Он не успел договорить, потому что я не позволила. Мгновенно, без колебаний, я выдернула пистолет Макарова из-под столешницы — он был там всё это время, в небольшом потайном отсеке, сделанном еще до переворота. — Тебя. Не. Учили. Не. Перебивать. Старших? — Каждое слово сопровождалось выстрелом. Первые две пули снесли ему плечо и кусок грудной клетки. Третья — добила, в упор. Он повалился назад, задыхаясь от собственной крови, словно пытаясь что-то сказать, но лишь хрипя в пустоту. Комната оцепенела. Вся армия божьей кары вскинула свои ржавые автоматы, прицелившись в меня. Лица стали напряжёнными, глаза — жадными. Они хотели мести. Им не нужен был приказ, им хватало лишь повода. И только один человек удержал их. Раджу. Он молча поднял руку. Медленно. Спокойно. Как будто поднимает чашу в молитве. Все замерли. Один за другим стволы поползли вниз, неохотно, сдержанно. Комната вновь погрузилась в звенящее, неестественное молчание. Я положила пистолет на край стола, не спеша, а затем, психанув, метнула его в тело упавшего повстанца. И только после этого сделала глубокий вдох, на секунду закрыв глаза, позволив себе короткий миг передышки. Затем посмотрела прямо на Раджу. — Что поделаешь? — произнесла я уже спокойно, почти равнодушно. — Даёшь людям дом… еду… работу. А в ответ — они бросаются в тебя дерьмом и обвиняют тебя же в вонянии. Забавно, правда? Никто не ответил. Только пара бойцов тихо сглотнули. — Так на чём я остановилась?.. Ах да. — Я поправила салфетку у шеи. — Последний ужин. Для меня. Что думаете? Несколько бойцов переглянулись, другие вновь взглянули на Раджу. Но он не дал ни слова. Он просто взял вилку, опустил её в тарелку и начал есть. Спокойно, сдержанно. Как будто именно так всё и должно было быть. *** После ужина, который я даже не успела как следует прожевать, меня с энтузиазмом и откровенным удовольствием скрутили и усадили в машину. Вероломно, без предупреждения. Видели бы вы эти лица — такие довольные, будто вручили друг другу билеты на концерт их любимой казни. Один аж посвистывал. Ах да, Камал. Какой у него был взгляд… Тот самый, которым обычно провожают приговорённых. В нём смешались облегчение, злоба и что-то, похожее на отвращение. Ну, знаешь, как будто увидел таракана в любимом пироге. Они повалили меня, как мешок с картошкой, прямо лицом в коврик. Я бы, конечно, прокомментировала: «Ибо не брёвна везёшь, скоты», но, откровенно говоря, им было абсолютно пофиг. Ни капли уважения к былым заслугам. По пути, видимо уже подъезжая к месту назначения, меня вытянули наружу. На мороз. Вонзили в сугроб, словно презренный артефакт. Один даже не удержался — смачно врезал ногой под рёбра. Почти с любовью, будто давно мечтал. Мешок с головы сдёрнули резко. Меня тут же ослепил удар солнечного света, но он продержался всего пару секунд. Белое небо сменилось белым снегом, который с ленцой начал сыпаться прямо на лицо. И вот, когда зрение немного вернулось, я узнала это место. Узнала, до скрипа зубов. Место, которое я лично проектировала. Где чертёж каждого бетонного блока был моим почерком. Центр гармонизации общества — Лотхар. Прозвище народное: «концлагерь». Иронично, правда? Именно сюда я свозила самых опасных, самых разрушительных элементов общества. Ну, и парочку надоедливых оппозиционеров, чего уж скрывать. Демократия, знаете ли, не всегда успевает в ногу со здравым смыслом. Я медленно огляделась. Скалистая местность, всё так же безжизненно красива. Хребты вдалеке словно зубы какого-то древнего чудовища. Снег. И ветер, злой, как воспоминания. Бараки — на месте. Только вот охраны моей больше не было. Судя по всему, случился своего рода реверс. Теперь бывшие надзиратели томились в клетках, а бывшие заключённые... да, угадай кто теперь тут «начальство». И смотрят они на меня, надо признать, с такой теплотой, будто мечтают разделить мою печень на сувениры. Мы почти дошли до тоннеля, ведущего в главный корпус, как вдруг в воздухе раздалось… моё собственное голосовое объявление. Похоже, кто-то не потрудился выключить систему оповещения. — Добро пожаловать в Тюрьму Лотхар. Я, Скарлетт Монро, приветствую всех новых обитателей нашего уютного маленького концлагеря. Я уверена, пребывание здесь вам запомнится, и заверяю вас, что если у вас возникнут жалобы, проблемы, что бы то ни было — всем на них будет насрать. Вам ясно? Нас-рать. Вы — в Лотхаре. Ностальгия. Знаешь, раньше этот голос внушал страх. Теперь — ироничная пощёчина от самой себя. *** Я сидела на чёртовом деревянном стуле. Вернее, висела на нём — скрюченная, полуживая, привязанная ремнями, пропитанными — возможно, уже моей — кровью. Тело пульсировало, будто состояло из одних синяков и порезов. Казалось, кожа — это уже не я. Всё горело, трещало, ныло, и где-то между ребрами уже копилась тошнотворная теплота — предвестник конца. Кажется, на мне не осталось ни одного живого места. Ни одного. Камал действительно постарался. Он будто выгребал из себя всю ту злость, которую годами копил на меня — методично, без пафоса, но с искренним увлечением. А я… я пыталась держаться. Пыталась оставаться Скарлетт Монро. Гладкой, холодной, глядящей свысока. Но, черт возьми, как только ногти с мясом сорвались с пальцев, как только кожу под ногтями начали раздирать иглы... Я стала Бхавани. Старой, необузданной, дикой Бхавани. Та, что плевать хотела на дипломатические маски и фарс интеллекта. — АААА, ты сука, чтоб тебя собаки драли! — вырвалось из горла, охрипшего до хрипа. Каждое слово отдавалось резью внутри, как будто я резала ими сама себя. Я уже не просто кричала — я орала, как умирающее животное, как древний дух ярости, захваченный в тело. — Камал! Я тебе клянусь — я найду нож. Найду, слышишь?! И буду. Очень. Очень. Медленно. Резать! Тишина после этого повисла вязкая, тяжелая. Она звенела, как лезвие в воздухе, и в ней жил запах крови, железа и чего-то… обугленного. А потом в пыточную вошёл он. Раджа. Словно сошёл с пьедестала — весь такой вычищенный, ухоженный, с лицом бога, у которого нет ни жалости, ни нужды понимать. Он ступал плавно, почти не касаясь пола, как будто не шел — скользил. — Вот наконец-то я вижу ту, кото… Он не успел договорить. Я собрала в горле кровь, слизь, желчь и всё, что смогла соскрести из нутра — и смачно, с ненавистью, выплюнула ему в лицо. Плевок угодил точно. Красное пятно расплылось на его щеке, потекло по подбородку. Он застыл на мгновение, и в этом молчании в нём зажглось что-то животное. Но он не вспылил. Он просто вытер лицо — медленно, как будто это был ритуал. И снова стал равнодушным. — Та, что должна была стать богиней… — продолжил он. — Демоны добрались до тебя раньше, чем свет. Но знаешь, я вижу: тебе уже легче. Почти очищена. Осталось только завершить процесс. Он подошёл к печи. Металлическая громадина урчала, как голодный зверь, внутри неё плясал огонь, красный и жадный. Раджа открыл дверцу, достал щипцами то, от чего у меня всё внутри похолодело. Маска. Блестящая, серебристая — теперь раскалённая добела. Маска с изогнутыми, почти театральными чертами. Гротескная. Леденящая. Моя маска. Нет. Их маска для меня. — Нет… нет, нет, блядь, не надо! — моё тело задёргалось, как будто смогло вырваться из боли только за счёт страха. — Я умру от болевого шока, Раджа, ты с ума сошёл! Он не отвечал. Он просто продолжал приближаться, и каждый его шаг был ударом по барабанным перепонкам. И вот… Маска в нескольких сантиметрах от моего лица. Я завизжала. Высоко. Так, как не кричит ни один человек. Этот визг вырвался изнутри, из самой сути, не человеческий — звериный, инстинктивный, чистый ультразвук ужаса. Жар от маски ударил по коже ещё до касания. Он был плотный, почти ощутимый, как раскалённая волна, набегающая на лицо. Я зажмурилась, но веки не спасали — они были слишком тонкими, слишком живыми. Мозг кричал мне: умирай сейчас, пока не поздно. Я дёргалась, визжала, проклинала всё живое и мёртвое, но ремни только больнее впивались в запястья. Плоть рвалась под ними, как перетянутая верёвка. Сначала — запах. Кожа начала гореть ещё до касания. Пахло мясом. Жареным. Как в дешёвом уличном киоске в Мумбаи. Только вместо курицы — я. Меня затошнило. Тело попыталось вывернуться наружу — из самого себя. Потом — первый контакт. Маска коснулась щеки. Не лица. Не разума. Щеки. Но этого было достаточно. Я даже не успела закричать. Боль была не болью — это был огонь, влитый мне в череп. В глазах вспыхнули фиолетовые искры. Мозг захлебнулся в пламени, словно электрический импульс пробежал по всему телу, выжигая нейроны. Зрение пошло рябью, как в старом телевизоре, звук стал гулким, как будто я погрузилась под воду. Я чувствовала, как моё лицо плавится. Мышцы сводило. Казалось, кости пытаются разжаться изнутри, пытаясь сбросить кожу, как змея. Потом началось онемение. Противное. Липкое. Я больше не чувствовала щёку. Потом — глаз. Один. Второй. Я перестала различать, где я заканчиваюсь. В горле застрял хрип. Кричать я уже не могла. Только стонать. Сдавленно. Жалко. По-звериному. Но Раджа не остановился. Он словно наслаждался этим молчанием. И давил маску глубже. Глубже. Я почувствовала, как у меня начинают отключаться органы. Сначала пальцы — будто стеклянные, они исчезли. Потом ноги — исчезли. И где-то в позвоночнике что-то щелкнуло… и стало тихо. Боль всё ещё была — но как будто на заднем фоне. Словно кто-то начал выкручивать ручку громкости и я уходила в сторону тишины. И тут пришёл покой. Странный. Почти приятный. Будто кто-то накинул на меня тяжёлое, чёрное покрывало. И под ним я наконец-то могла не дышать. Мир потух. И я пошла ко дну. Это ад? Нет... Ад был горячим, вонял гарью плоти и разъедал разум, но это место — слишком холодное. Слишком настоящее. Я всё ещё жива. К несчастью. Первое, что я почувствовала — не боль. А тяжесть. Ужасную, давящую тяжесть, которая накрывала лицо, как каменный саркофаг. Оно пульсировало, пылало и звенело, как сломанный колокол. Кожа, будто расплавленная, слиплась с чем-то чужим. Холодным. Металлическим. Грубым. Маска. Я попыталась поднять руки — проверить, тронуть, сорвать… Но руки не слушались. Они были как обрубки — чужие, ненужные. Возможно, парализованы. Возможно — сломаны. Я не чувствовала их вовсе. Каждое движение отдавалось эхом боли по всему телу, словно внутри меня был маленький оркестр страданий, где каждый нерв играл на своей чёртовой скрипке. Я сидела на коленях, вдавленная в мерзлый камень. Снег пропитал одежду и кожу, но мне было всё равно. Передо мной нависала она — моя статуя. Тридцатиметровая, воздвигнутая мной же. Столь же величественная, сколь и самодовольная. Гигантская Скарлетт, с высоко поднятым жезлом и надменным взглядом, в бронзе, что блестела на морозе. Как иронично. Я была у её ног. На коленях. И вдруг... Глухой хлопок. Звук был коротким, как затравленный вздох. Затем — треск, как ломающийся хребет, и огненная вспышка ударила в основание статуи. Я не сразу поняла, что произошло — сознание будто отставало на пару секунд. Её ноги — взорвались. Основание дало трещину, гигантское тело из бронзы зашаталось, как пьяный гигант. Медленно. Неумолимо. Прямо надо мной. Я хотела отскочить, отползти, закрыться руками… Но я не могла. Я просто смотрела. Смотрела, как сама себе выносила приговор. Маска становилась всё тяжелее, будто чувствовала, что время пришло. Моё сердце забилось в истеричном ритме, кровь застучала в ушах. И я успела подумать — вот и конец. Но даже умирать мне не дали быстро. Бронзовая Скарлетт обрушилась на меня с грохотом, как символ моей собственной гордыни, — и тьма снова накрыла меня, не гневом... …а мёртвой тишиной. *** Тьма. Нежная. Хладная. Она не просто заполняла комнату — она была самой комнатой. Она пульсировала в стенах, дрожала в воздухе, текла по полу, как ртуть, льнущая к ногам. Тьма шептала — не словами, а вибрацией внутри костей. Её шёпот звучал одновременно отовсюду и изнутри, как если бы кто-то перекраивал мои мысли, формируя их заново. Останься. Стань частью. Растворись. Её бесчисленные щупальца — тёплые, мягкие, как шёлк и слизь одновременно — проникали в разум, вбивали в сердце желание. Забыть. Отдаться ей. Больше не чувствовать. Не думать. Не бояться. Не быть. Сладкая ласкающая пустота... И вдруг — вспышка. Не свет. Удар. Алое сияние, как разрез скальпелем по глазу. Оно разогнало тьму, как испуганных крыс. Она с визгом забилась в щели, шипя, как обнажённый нерв. Я захрипела, втягивая в себя воздух — живой, резкий, настоящий. И впервые осознала, что жива? — Что я?.. Мысль пришла не как вопрос, а как испуганный вздох. — Где я?.. Я моргнула. Веки будто бы были сделаны из наждака. Всё тело ломило, как после долгой неподвижности. Я оглянулась. Картинная галерея. Длинный зал с высокими потолками, где мягкий свет стекал с неведомых люстр, а стены были увешаны полотнами. Эти картины... Я узнавала стиль. Ренессанс. И не только — в них были отголоски классицизма, символизма, даже сюрреализма. Но они все были… зловещими. Мадонны смотрели с осуждением. Архангелы — с сожалением. На одной из картин мой силуэт, затянутый в золото, держал в руках отрубленную голову. В самом конце зала стояло зеркало. Одинокое. Громоздкое. С резной рамой из чернёного серебра, покрытой барельефами змей и воронов. Я подошла. Медленно. Осторожно. Пятками скользя по холодному мрамору, как по льду. И в зеркале… Женщина. С искусственно-черными волосами, заплетёнными в византийскую косу, вплетёнными цветами — аконита. Лицо… Серебряная маска. — Маска?.. Паника вспыхнула, как огонь в сухой траве. Руки сами потянулись вверх, к лицу, к этой штуке, к этой тюрьме, к этой… Но тут её руки — из зеркала — вылезли наружу. Холодные. Идентичные. Мои руки. Они перехватили мои запястья. Не дали снять. — Зачем стремиться снять маску, когда истинное лицо скрыто глубже?.. — Прими отражение. В нём — ответы, которые ты боишься услышать. - Это был Голос… мой. Только спокойнее. Холоднее. Безжалостнее. Она отпустила. Я отшатнулась. Раз. Два. Три шага назад. И тогда она вышла. Из зеркала. Как вода из сосуда. Как богиня из алтаря. Два шага вперёд — отражение стало реальностью. На ней был камзол — цвета угасшей фуксии, с серебряной вышивкой, змеи кусающие собственные хвосты. Плечи-«крылья» придавали силуэту величие, а походка была... царственной. Кожа — фарфоровая. На ней мраморные прожилки, как на дорогих статуях. Лицо всё ещё было скрыто маской. — Ты ищешь истину под маской... но боишься того, что можешь увидеть. Готова ли ты встретиться с правдой?.. Я прищурилась. — Кто ты такая?! — прошипела я, и голос мой был пропитан злобой. — Что за дешёвый спектакль?! Она ухмыльнулась. — Я — это ты. Но ты — не я. Сначала она подняла руки театрально, будто актриса перед публикой. Но, уловив мой взгляд — холодный, без капли восхищения — просто опустила руки и сняла маску. И я увидела... Себя. Я снова потянулась к маске. Руки дрожали — не от страха, от ярости. Я хотела сорвать с себя этот символ подчинения, боли и чужой воли. Хотела наконец увидеть себя, доказать, что я всё ещё человек, что я не… не это. Но стоило мне поднять руки — она оказалась рядом. Холодные пальцы сомкнулись на моих плечах, вдавливая в кости, как стальные когти. — Ну же, не надо стесняться… — пропела она с игриво-протяжной насмешкой. Голос был мой, но искривлённый, как будто кто-то проигрывал его на испорченной плёнке. — Посмотри на себя, Бхавани. Посмотри хорошенько. Я попыталась оттолкнуть её. Бесполезно. Её хватка была не просто сильной — нереальной. Как будто моё тело подчинялось ей больше, чем самой себе. Она подтолкнула меня вперёд, к зеркалу, туда, где гладь отражения колебалась, словно предчувствуя беду. — Нет… Не надо, — прошептала я. — Я не хочу. — Но ты должна, — прошипела она. И в следующее мгновение её пальцы вонзились под края маски — и сдёрнули её. Боль вспыхнула как вспышка магниевого огня, хлестнула по нервам. Я заорала — гортанно, не по-человечески, так, как кричит лишь существо, у которого выдирают душу из тела. И тут я увидела себя. В зеркале, в отражении — не лицо. А мясо. Обугленное. Обгоревшее. Местами — кость, местами — почерневшая, треснувшая плоть. Глаза были… нет. Их не было. Только две тлеющие ямы, из которых медленно сочилась чёрная жидкость. Моё дыхание сбилось. Воздух в горле стал колким, как будто я вдыхала стеклянную пыль. Я пошатнулась. Сделала шаг назад… и просто рухнула. На задницу. Как будто проснулась от кошмара. Как будто выбросили из сна. Мои руки вцепились в землю. Она была влажной. Гнилой. Пропитанной чем-то липким. Я огляделась. Сквозь затуманенное зрение проступили очертания: груды искорёженного металла, ржавые обломки машин, остатки человеческих тел — я была на свалке. Пахло гарью, тухлятиной и чем-то химически ядовитым. Всё тело болело — но не так, как в пытках. Я подняла голову… Небо. Оно не было синим, не было даже чёрным. Оно было красным. Густым, как кровь на холодной стали. И прямо над моей головой висела сфера. Чёрная, будто из обсидиана, в ней пульсировала пентаграмма.