Полуночные Беглецы

И теперь он понял, что ему по-настоящему страшно. Настолько страшно, что грудь сжимает оковами, а горло рассекает острыми лезвиями, оставляя за собой сгустки крови, стекающие по его стенкам. Настоящий животный страх, не испытать который способно лишь существо лишенное каждого чувства до остатка. Что все это — белые кружева, твердый переплет тысячи книг, сотни спален, красный бархат, вкусно пахнущая косметика — вся внутренняя драгоценность, целью которой было привлечение абсолютного внимания, закрывая глаза на ужас, не скрывающийся — отчаянно мечущийся перед самими зрачками. Удерживая его настолько прочно и продолжительно, что даже желания не найдется выглянуть в прорези в стенах, дабы узнать: как выглядит богатство со стороны, вне? Держит, как зверь зубами, ни за что не отпуская, не давая вырваться и начать думать, — самое опасное, что ты можешь сделать. Ужас настолько огромный, оттого не привлекающий внимания. И настает он тебя в самую неожиданную полночь, такую же одинаковую и ничем не отличающуюся от остальных серых и блеклых, невзирая на контрастную окружающую роскошь. Лишь в одну из полуночей ты просыпаешься и начинаешь судорожно сгребать те самые тысячные книги с протертых от пыли стеллажей в одно беспорядочное месиво. Страницы, на которых основывались все твои знания о мире, о природе, о живом, о чувствах, о существовании. Листаешь книги так быстро и резко, разрывая потрепанные уголки и рвя нити в самом сплетении. И понимаешь, что последний год издания каждой из них — 1802.

Потерянный рай — 1667, Джон Мильтон

Письмо к женам — 1729, Джонатан Свифт

Робинзон Крузо — 1722, Даниель Дефо

Амелия — 1751, Генри Филдинг

Триумф Тристана Шенди — 1759, Лоуренс Стерн

Приключения Родерика Рэндома — 1802, Тобиас Смаллет

Исповедь — 1802, Жан-Жак Руссо

Трактат о человеке — 1802, Джон Локк

Буря — 1802, Уильям Шекспир

Моральные размышления — 1802, Платон

Эссе о человеке —1802, Александер Поуп

Лишь в одну из полуночей к тебе приходит кто-то, кого не должно быть в твоей спальне. Кто-то, чье лицо скрывается во мраке. Кто-то, кто не представляется, а сразу направляется к твоей постели. Кто-то, кто смахивает покрывала и нависает над тобой. Кто-то, чьи руки оглаживают тебя и заставляют тело оказаться полностью парализованным. Кто-то, кто тяжело дышит горячим, липким дыханием тебе прямо в шею, лицо, ухо. Кто-то большой настолько, что тебе не удается сопротивляться. Кто-то, чьи руки достаточно сильные, а ладони достаточно широкие, чтобы твои крики не было слышно. Лишь в одну из полуночей твоя мать говорит, что для вашей семьи это честь — свести узами брака тебя и кого-то.

***

И совсем недавно Эндрю сидел за накрытым столом, полный вкусностей из сырого мяса и свежей крови, с глянцевой скатертью и серебряными канделябрами на ней, отдающими жаром из-за свеч. Сидел и смотрел ему прямо в глаза, пытаясь подавить призывы тошноты. Темные, сальные волосы, густая щетина, противная ухмылка и отвратные глаза. Не такой должна быть любовь. «Но зачем ждать любви, когда выгодность прямо перед носом, глупенький» — так бы точно сказала его мать, но не сейчас, когда предок Дрейка Спира находился прямо перед ее лицом. — Ох, Тильда, как я счастлива, что ты приняла наше предложение, — Кэсс Спир бережно достала салфетку из серебряного кольца и убрала влагу с красных губ, — уверенна, наши мальчики обязательно сойдутся характерами. Уголки губ его матери дернулись вверх, глаза сощурились. Она повращала бокал, разукрашивая его бортики красным, прежде чем отпить. — По другому и быть не может. Руки Эндрю сжали край скатерти под столом, на его тарелке тухла нетронутая тушь. Он хотел повернуть голову в ее сторону, спросить: «зачем?», но это будет лишь еще один вопрос, на который он не получит существующего ответа. Кроме того, что это было «выгодно». Кроме того, что «вампиры должны процветать с подобными им». Кроме того, что это «его не касается». Но правда ли это, если они и так в достатке? Правда ли это, если они даже не пытались вести дела с кем-то другим? Правда ли это, если касалось? Кэсс покосилась на него, но тут же вскинула светлые брови и махнула волосами, мгновенно переключаясь на его мать. — Конечно не может!— она хлопнула в ладоши и положила одну из своих рук Дрейку на колено,— посмотри как Эндрю смущается, глаза от блюда не поднимет! Аппетита совсем нет от юной влюбленности, правда? — Спир наигранно рассмеялась, — и я такой была когда-то, давненько это было. Лет сто назад, не меньше. Но теперь я здесь, выдаю своего сына замуж, поверить не могу, — когда же она перестанет трещать, — Ох, Тильда, как же хорошо, что ты оказалась без предрассудков, правда? Двадцать первый век уже, наши мальчики сами разберутся, — Кэсс подмигнула ей. Мать быстро кинула на Эндрю цепкий взгляд и перебила Кэсс до того, как та начнет трещать вновь. — Когда мы получим график поставки? Та открыла свои красные губы и сделала вдох, когда в холле приоткрылась арочная дверь. Головы сидящих за столом повернулись в сторону хлопка. В давящей тишине слышалось только перекатывание маленьких колес по плитке. Мимо них проходила прислуга. В мягкой обуви, чтобы не создавать шума. Спереди себя она везла кресло с бледным, подёргивающимся вампиром в белом халате. Руки его просто свисали по бокам туловища и качались при перевозке. Волосы мокрые и тщательно зачесанные на бок, челюсть зажата, рот приоткрыт. Подойдя ближе к их столу, чтобы завернуть в коридор, она остановилась, заметив на себе грозное выражение Тильды. Служанка поспешно натянула улыбку и обратилась к перевозимому инвалиду: — Поздоровайся с гостями, Аарон. Голова медленно развернулась, пустые глаза нашли Эндрю. —Здравст.., — его копия закашлялась. Служанка быстро развернула лицо Аарона к себе и вытерла фартуком пену, выступающую из его рта. Вновь повернулась к гостям, коротко улыбнулась и пошагала с креслом прочь. Это было слишком. Эндрю подорвался с места, пробормотав: «Прошу прощения, мне тоже нужен отдых» и мигом помчался в свою комнату. Никогда еще каменная лестница не была такой высокой, длинной, непреодолимой. Он ворвался в свою спальню, запер на замок дверь и придвинул к ней туалетный столик, потому что Спир все еще внизу. Почему? Почему? Почему? Почему все было нормально, хорошо, терпимо, — было ли?, — до недавних пор? Почему только сейчас он думает, что все это — сумасшествие? Не думать было бы действительно легче. Но мысли крутились бешеными потоками, лавинами, вихрями и топили, сметали, рушили все вокруг. Рушили то, что ему всю жизнь казалось нормальным. Нормально ли слезно выпрашивать у матери доступ к библиотеке поместья? Нормально ли, что он не знает ничего, связанного с датами? Нормально ли, что только сейчас, мимолетом, из-за трещащей женщины он узнает, что в мыслях находится на два века вспять? Нормально ли, что твой брат, воспоминаний о котором у него не осталось и вовсе, кроме таких далеких, по ощущениям, напоминавших иллюзии из сна, все больше перестает походить на что-то здоровое, адекватное, живое? Нормально ли не быть в курсе абсолютно ни о чем? Нормально ли смотреть на безразличное лицо матери, которая знала? Тяжелое дыхание нарушил приглушенный стук. — Эй-Джей, ты как там? Я мог бы помочь тебе почувствовать себя лучше, если ты понимаешь, о чем я, — Дрейк. В горле пересохло. — Н-нет, спасибо. Я отдохну и вернусь вниз. Послышался звук отдаляющихся шагов. Эндрю выдохнул через рот. Как только тишина вернулась на свое прежнее место, он резко развернулся и распахнул шкаф. Глупый, глупый, глупый Эндрю. Который не знал ничего, не думал ни о чем, не имел ничего. Он стянул с вешалки свитер и принялся отрезать рукава, зашивая дыры. Достал пальто, снял с него пояс, обрамил им подол свитера. Достал ремень и привязал его, формируя ручку. Встал посреди комнаты и стал крутится вокруг себя, судорожно оглядываясь. Стоит успокоится, — где-то далеко внизу послышался приглушенный женский смех, — но действовать быстро. Трясущимися пальцами он сложил в импровизированную сумку пару комплектов нижнего белья, как можно больше легких белых одежд и положил на кровать шляпку, покончив со шкафом. Под кроватью, между балок вытащил самодельные мешочки с кровью, откуда она не протекала и не разливалась. Сел напротив зеркала. Взъерошенные белые волосы, кожа бледнее, чем обычно и потерянный, неуверенный взгляд. Он не хотел думать о том, что брат был зачесанным, еще более белым, а взгляд его вовсе казался бездушным. Не хотел думать, что собственная неуверенность — это привилегия. Эндрю прикрыл глаза и сделал вдох. Чтобы собраться с мыслями, чтобы не забывать это делать. Все тело трясло, сердце разрывало, он невероятно боялся. Идти вопреки тому, что всегда казалось нормальным, — страшно. Идти вопреки тому, что всегда держало тебя на цепи, — сравнимо с ужасом. « — Это называется «Выученная беспомощность», — увидев приподнятые брови брата Аарон принялся объяснять, яростно жестикулируя своими маленькими ручками, — есть такой человек — Мартин..не помню как дальше. В общем, он открыл эффект выученной беспомощности. Это когда человек перестает пытаться изменить что-то очень неприятное в своей жизни, потому что в прошлом потерпел неудачу. Понял? Эндрю замотал головой. Аарон закусил губу думая, как лучше всего будет объяснить. — Ну, есть такая история.. история о слоне! В цирке маленьких слонов привязывают за ногу к колышку. Слоник еще слишком слабый и сколько бы не пытался, не может вырваться. И в какой-то момент он перестает пытаться, решая, что сбежать невозможно. И когда слон вырастает, становится огромным и сильным, ему не составляет труда выдернуть колышек или порвать цепь. Но он этого не делает. Потому что уже уверен, что не сможет. — Что такое цирк? —Ты не знаешь?, — Аарон приоткрыл рот от удивления, — у тебя ведь столько всяких книг! — Про цирк — нету, — Эндрю пожал плечами. Иногда, когда он очень-очень просил, мама наказывала прислуге купить их ему. Но, по мнению мальчика, они выполняли свою работу очень плохо, потому что все купленные книги были без обложек. Просто с голым переплетом. Иногда с выдранными страницами. Дверь приоткрылась. К ним направилась одна из прислуги. Наверное, чтобы снова забрать Аарона. Пока она была на далеком от них расстоянии, тот наклонился к брату и быстро прошептал: — Тогда я принесу тебе одну, — он подмигнул Эндрю и в следующие же мгновение в него вцепились руки. — Аарон, не забивай голову брата несусветицей. Пошли, тебя ожидает Госпожа Тильда». Уходящие спины были последним его воспоминанием. Тем самым воспоминанием, что напоминал иллюзию из сна. Нет. На это нет времени. Глаза стали быстро осматривать стол, руки сметать все необходимое. Кольца, ожерелья, браслеты — серебро. Декоративная фигурка, ведь это золото и оно, несмотря на года, всегда драгоценно, правда же? И перламутровая пудра. Потому что она красивая, заставляла чувствовать себя лучше, веселила его, успокаивала.

***

Возможно, стоило дождаться ночи, когда все чудовища в этом доме окажутся в своих гробах. Заснут с наступлением полуночи, ведь так велит Тильда. Но в поместье никому нельзя издавать лишнего шороха в дневное время, так что ночью тишина была оглушающей. Пари ты в воздухе и совсем не дыши, тебя все равно услышат. Так что сегодняшний вечер, сейчас — то, о чем мечтают беглецы. Надоедливый смех гостей, — гостьи, — звон столовых приборов и немые прислуги. Те, которые не говорят, пока им не сказали этого делать. И это ему на руку. И за это он себя ненавидел. Ничего не стоило закинуть сумку на плечо, под шумные разговоры прошмыгнуть к туннелю, ведущему на выход. Потому что никаких других путей не было, ведь в поместье всем хорошо. А раз всем хорошо, тогда зачем приводить кого-то еще или выходить отсюда, не так ли? И Спиры согласны с этим. Именно поэтому всем выгодно. Ничего не стоило просто идти куда ведет поток с отходами. Вонь страшная, но это было даже приятно, если она означает, что скоро Эндрю поймет, что такое ветер. После туннель образовывал тупик, а все ошметки летели в выгребную яму. Да, и ничего не стоило, по кирпичам вверх, вцепиться в железный круг, провернуть его и выпрыгнуть наружу. Конечно, ведь Спиры как-то попали в дом поместье. Первое, что сделал Эндрю, после того, как вбил люк, покрытый мхом, обратно, не было вдохом и не было оглядыванием зарослей, в которых он оказался. Это был смех. Нервный, такой громкий, который никогда не мог бы позволить себе в поместье, сдавливающий легкие. Потому что, боги, он такой идиот. Тильда говорила что-то подобное прислуге, так что наверняка это значит что-то мерзкое и некрасивое. И поэтому да, он идиот. Все всегда было настолько просто, поэтому он идиот. А если его сейчас поймают, то он все еще идиот, раз думал, что все так просто. Он ужасный идиот, потому что он должен был сделать это раньше. Он отвратительный идиот, если бы сделал это раньше и оставил Аарона одного так рано. И он идиот, потому что сейчас он все равно оставил Аарона одного. Он идиот, потому что оставил Аарона одного еще до того, как сбежал. Но ветер Эндрю все же почувствовал. Пахло свежо и.. он не знал как описать эти запахи. Видимо, недавно шел дождь, земля была мокрой вместе с травой. С листьев деревьев сыпались капли оставшейся воды, уже наступила ночь. Примерно так все и пахло. Ботинки вязли в грязи, хлюпали и засасывали обувь, белая одежда наверняка укрыта маленькими палочками от веток деревьев и измазана. Но он не переставал оглядываться по сторонам: все было так ново, так просторно, непривычно. Прямо сейчас Эндрю мог остановиться и не идти, мог резко развернуться и пойти в другую сторону, мог перейти на бег, начать прыгать или вскарабкаться на дерево. Сердце так бешено стучало, чего, вроде, не должно было быть, ведь по людским книжкам вампиры — мертвецы. А еще он видел все до мелких деталей, хотя, вроде, люди не могут видеть в темноте. Кулаки сжались до полумесяцев в ладонях. Он не в курсе даже о функционировании его собственного тела, как он собирается выжить? Эндрю остановился. Поднял голову и устремил взгляд далеко-далеко на черное небо, усыпанное звездами. Как будь у вселенной веснушки. Он выдавил из себя улыбку. Ему необязательно выживать. В тишине, спокойной, не гнетущей, а желанной, беглец прошептал: — Мне необязательно выживать. Было бы здорово увидеть мир. Почитать книги, с обложками и целыми страницами. За этот год. Увидеть часть этого мира и принимать решения, выбирать куда пойти, говорить когда захочется. Посмотреть как живут люди, что едят, как разговаривают, чем занимаются и все такое. Ему не нужно выживать.

Я всегда могу умереть.