Неприкаянный и лишний, окажусь я у истока

— Честь по чести, а… — Какая глупость. Вам не стыдно? — Гоголь неверяще таращился на стол. Он чувствовал себя смущенным и обиженным одновременно. Александр Христофорович в ответ на это улыбается ему одними глазами, как родному, смотрит, как отцы обычно смотрят на детей, уличивших их в несовершенстве или несвойственной возрасту глупости, — ласково и снисходительно; тянется за следующей картой, не обращая внимания на бессовестно выпавший из рукава бубновый туз. — Я сейчас не на службе, Николай Васильевич. А играть в карты честно — значит заранее проиграть. В рукаве обязательно должен быть козырь. Николай подтягивает туз ближе, подносит к свече, вертит и так и эдак. Любуется. — Вы уже его потеряли. Самодовольная улыбка — Николай ничего не может поделать, хотя пальцы от волнения слегка подрагивают, — тянет губы, он откидывается на спинку стула, который в образовавшейся тишине стонет протяжно и уныло. Карта отправляется в отбой. — А кто вам сказал, что он у меня один? — хмыкает Бинх. Николай думает — блефует. Нет у Бинха больше козырей. Николай всего лишь любитель, но знает, как считать карты: побеждает редко, но и не проигрывает, ему нравится играть вничью. — Знал бы, какой вы, Александр Христофорович, плут, ни за что не сел бы с вами играть. — Он заходит с козырной дамы, предчувствуя скорую победу. Александр Христофорович фыркает, но берет. — Сели, сели. Куда б вы делись? И правда. Время тянется как мёд, лениво и неторопливо, под мерное шуршание скользящих по столу карт. Огарок сменился новой свечой, колода заметно поредела. Партию Николай проигрывает; на руках у него остается три валета против трех бинховых дам и двух тузов. Он понимает, что был обречен, только вот не ясно, с каких пор — до выпавшей из рукава карты или после, когда подарил полицмейстеру даму? — Это вам на погоны. Бинх, к тому моменту уже изрядно захмелевший, укладывает карты на николаевы плечи торжественно, — будто коронует — и с силой вдавливает, чтобы не слетели сразу, словно впрямь полагает, что так они врастут в сюртук, заплетутся по краям в косы золотыми нитями и станут пышными, как генеральские эполеты. Николаю такое звание не светит, служба ему попросту больше неинтересна. — Если не секрет, что планируете делать дальше, Николай Васильевич? Бинх вернулся на свое место, собрал оставшиеся карты, лежащие маленькой аккуратной кучкой, в колоду; достал трубку, закурил. Дым туманом осел над их столом, от его горечи начали слезиться глаза. Но тяжесть чужих рук с плеч не исчезла. Николай хмурится, ощущая странное давление, он горбится, когда оно усиливается, и складывается пополам, когда становится совсем невыносимо, потому что боится, что позвоночник треснет, если он надумает выпрямиться. — С чем? Он хрипит и не понимает, почему Александр Христофорович выглядит совершенно безучастным. Он со стоном валится со стула, лбом упирается в прохладное дерево ножки стола, в поисках утешения. Он знает, что ответ ему не понравится. Александр Христофорович продолжает раскуривать трубку, в его взгляде нет ни сочувствия, ни интереса, только отстраненная решимость, какая на него находила в те дни, когда нужно было добиться чистосердечного. Николай не подозреваемый, больше нет, но чувствует себя загнанной, а после выпотрошенной дичью, как если бы над ним снова смыкались черные стенки гроба, а двумя метрами выше, над самой головой, был воткнут крест. — С этим… — Бинх неопределенно машет рукой куда-то в сторону. — …всем. Дыма становится больше, он забивается в нос и в легкие, режет глаза так, что плакать становится не стыдно. Николай сглатывает, жмурится, снова сглатывает и заставляет себя смотреть туда, куда указывает Александр Христофорович. — Не понимаю. Боль отступает. Знакомый образ плывет перед глазами. Комната изгибается и крутится, потолки становятся выше, стены шире. Гнилые доски превращаются в чистенький паркет. Когда дым рассеивается, а пелена сходит с глаз — особняк Данишевских предстает перед Николаем во всем своем печальном великолепии. На задворках блуждающего сознания все еще чувствуется табачная горечь, в реальности — отчетливо пахнуло кровью. Гуро крутился возле тела Лизы и ее сестры, подоспевший доктор и Вакула о чем-то шепотом переговаривались друг с другом. Никому нет до него дела. Николай, пошатываясь, поднимается на ноги, проходит в середину зала, обходя тяжелый дубовый обеденный стол, и замирает на месте. Александр Христофорович Бинх лежал там же, где его и оставили, на полу, в луже собственной подсохшей крови, белый как мел и больше не живой. На животе, в том месте, где не далее как четверть часа назад (а может и больше, господь свидетель, он не может точно сказать, сколько длился приступ) гнездилась сабля, рану закрывал бубновый туз.