Кошмар

Веки Лайта подрагивали, да и сам парень тоже дрожал. Свернувшись комочком, что выглядело даже чутка странно на двуспальной большой кровати, он беззвучно двигал губами, говорил какие-то слова, которые Рюдзаки, пристально наблюдавший за Лайтом, никак не мог понять. Ягами хмурил брови и, казалось, был готов заплакать. Боль с каждой секундой все сильнее искажала лицо Лайта. Он потянул руку с наручниками, чтобы натянуть одеяло повыше, и в мертвенно тихой комнате раздался звон цепи. Рюдзаки не понимал, почему подозреваемый дрожал, почему паниковал. В комнате было тепло, Лайт был под одеялом, за ним не вели охоту! Ну, может, чутка… — Нет… Нет, я не Кира! — шепот, в котором скрывалась горечь, аккуратно задел, еле побеспокоил тишину. — Рюдзаки… Папа! — ему никто не верил. Ни семья, ни единственный друг. Это предательство, неверие разбивали сердце. Хотелось завывать, как дикое, оставленное умирать в темном, страшном лесу животное. Лайт сильнее сжал несчастное одеяло и почти стянул его с детектива. Рюдзаки ещё внимательнее уставился на Лайта. Он разговаривает во сне. Этого раньше не было. Кошмар снится? Должно быть… «Стоит ли его разбудить? Или… Вдруг он сознается? Подождем…» — Эл, пожалуй, не знал, как лучше поступить: как друг или как следователь? Конечно, такое «признание» вообще признанием считать-то нельзя, но… Везде есть доля правды? Лайт прерывисто дышал. Резко переворачивался с одного бока на другой, и казалось, вот-вот закричит. Он снова был там. В камере без окон. В месте, где потерялись слова «доверие» и «приватность». В камере, где разъедает страх и царит одиночество. «Кира сегодня не убивал». «Сегодня жертв не было». «Кира не объявлялся, Лайт». «Сознайся! Ты и есть Кира!..» Эти слова — слова, сказанные его единственным другом, — были получше всякой кислоты. Они заставляли сердце биться чаще. Лайту казалось, что он вот-вот задохнется. Свежего воздуха точно не хватало, а тьма заставляла фантазию рисовать перед глазами самых уродливых монстров. Дверь — единственный источник свежего воздуха, спасительный оазис — откроется ой как не скоро. Ватари приходил три раза в день, а сейчас уже ночь. Никто не придет. Все ушли. Кроме Рюдзаки. Лайт был уверен, что детектив все еще наблюдает. Жрет, как обычно, свой сраный торт и смотрит, не отвлекаясь ни на секунду от Лайта. Нет, не от Лайта… От Киры. Лайт слышит, как кто-то смеется. Сначала тихо, еле слышно. А потом с каждой секунды хохот усиливается. Возможно, это Кира пришел позлорадствовать. Смех, безумный смех маньяка. Теперь Лайт отчетливо слышит его. Слышит, будто находится на самом дне колодца, в который кричат сверху — с Земли, где есть свет, где есть вера, где есть то, чего нет здесь, в камере. «Ты Кира!» Слова бьются о стенки колодца и становятся все больше, громче. Лайт хочет закрыть уши, но скованные за спиной руки могут только жалобно звякнуть цепью. Ничтожество. Как же Лайт ничтожен. А хохот не исчезает. Он мерзкой гадюкой забирается в сознание, ищет узкие лазейки, чтобы проникнуть как можно глубже в голову Лайта. Хочет покорить себе, сломать окончательно. Лайту плохо. Его откровенно трясет, как больного во время лихорадки. — Ла…т, ё …ошо? — Ягами Лайт поднимает глаза на колонку. Он не понимает ни слова. Он не слышит. В ушах звенит хохот… Голова кружится… Он не видит ничего, кроме тьмы и безумных красных глаз Киры. Лайт резко просыпается. Белый потолок. Мягкая кровать, а не нары, заставляющие спину ныть. Цепь, холодящая всего лишь одно запястье. Лайт оглядывается. Справа, как и всегда, сидит Рюдзаки и своими черными громадными глазами смотрит прямо в душу. Подозреваемый вздрагивает, отворачивается. — Что такое, Лайт? А Ягами не знает, что отвечать. Его уже давно преследуют такого рода кошмары. Особенно они были страшны в камере, когда почти ничего нельзя сделать было. — Ничего… — врёт он, сжимая одеяло и отворачиваясь. Рюдзаки нечего знать. В любом случае, это всего лишь увеличит процент, что Лайт — Кира. — Ты шептал как в бреду, что ты не Кира, и умолял отпустить, вряд ли это можно описать как «ничего». Лайт вздохнул. Он устал. Просто устал от всего этого. — Ты сильно будешь возражать, если я сейчас тебе не отвечу, усну и мы про это забудем? — Да. В комнате снова воцарилась тишина. Так как часов здесь не было — вернее, были, но электронные — никакое тиканье не могло помешать Лайту готовить свой рассказ. Так считал Рюдзаки. — Если коротко, я устал. От твоих подозрений, от этого, — он слабо дернул рукой, и цепь неприятно звякнула, — от недоверия к себе. Даже со стороны близких! Меня мучают кошмары. — Я заметил. Продолжай. — А что продолжать, Рюдзаки? Что ты хочешь услышать? Признание? Так слушай: ты довел меня до края крыши своими подозрениями, и я очень пытаюсь не прыгнуть! А теперь, уж простите, я хочу спать, потому что скоро превращусь во второго тебя. Буду с такими же кругами под глазами ходить! Повисает пауза. Рюдзаки молчит, уставившись куда-то в сторону. Лайт копошится и пытается устроить поудобнее. — Мне жаль, что так получилось, — неожиданно для Лайта говорит Эл. — Я бы тоже хотел разрушить эту образовавшуюся между нами стену недоверия и подозрений. — Угу, — все, что получает Эл в ответ. — Погоди, Лайт. — Да что? Неужели я не достоин сна? — Нет… Вовсе нет. Держи, — Рюдзаки протягивает чашку горячего чая с ромашкой. — Может, уснешь получше. Лайт, сонно поглядывая на детектива, берет чашку, делает пару глотков и ставит на тумбочку рядом со своей стороной кровати. Эл даже дает ему пирог (не такой уж он и сраный в конце концов…). На удивление, это действительно помогает. Успокаивает. Чутка. — Спасибо, — наконец, спустя несколько минут говорит Лайт. — Спокойной ночи, Рюго. — Спокойной, Лайт.