Северное солнце

— А чем ты любила заниматься… дома? — спросил Джон, почти не глядя, будто опасаясь, что вопрос прозвучит слишком личным. Я чуть улыбнулась — с оттенком чего-то давнего, своего. — Верховой ездой. Он поднял бровь: — Правда? — Правда. Но об этом никто не знал. Я подняла взгляд и пояснила, уже мягче: — Мне запрещали. Считали, что младшей дочери не к лицу скакать, особенно без сопровождения. Прогулки — да. Верхом — только медленно, с тремя служанками вокруг. Но я смотрела, как ездят слуги, как братья тренируются. И запоминала. Я слегка усмехнулась, словно рассказывая проказу из детства: — Иногда ночью, когда всё засыпало, я пробиралась в конюшню и брала одного из пони. Не самого крупного — чтобы не привлекать внимания. Уводила его за ограду, дальше, к лугам. И ехала. Быстро, насколько позволяли силы. Без седла. Без плана. Джон слушал, не перебивая. Лёгкое удивление скользнуло по его лицу — не насмешка, нет, — уважение. — Одна? В темноте? Я кивнула. — Тогда мне это казалось единственным настоящим. Только я, поле и ветер. Всё остальное — сцена. А это… это была свобода. Он задумался, глядя в огонь. — Храбрость и упрямство. На Севере это называют хорошими качествами, — сказал он, уводя взгляд в огонь. Я улыбнулась, мягко глядя в его глаза: — А в Речных землях это считается бедой для матери. Пауза. Тишина в комнате стала вдруг необычно уютной. Тот момент, когда двое могут молчать и при этом чувствовать, что слова не нужны. Джон снова посмотрел на меня, теперь взгляд его был не только исследующим, но и каким-то мягким. Он не выглядел таким жестким, каким часто казался. — Ты не похожа на тех, кто подчиняется, — сказал он, улыбаясь уголком губ. Я тихо рассмеялась, этот смех, неожиданный и лёгкий, словно расправил крылья в пустой комнате. — Я просто хорошо делаю вид. Он тоже улыбнулся, но на этот раз его улыбка была тёплой, почти невесомой. Я снова отпила немного вина, опустив взгляд на пламя. Костёр потрескивал, озаряя наше молчание. Удивительно, как легко молчать с ним. Обычно тишина тяготила — но не рядом с Джоном. — У нас был старый серый жеребец. Никто его не любил — он кусался, не слушался, был с характером. — Я тихо усмехнулась, вспоминая. — А мне он нравился. Мы были с ним похожи: упрямые и лишние. Джон посмотрел на Элиану с лёгкой улыбкой, как будто хотел сказать что-то — но передумал. Вместо этого он просто кивнул, будто признал в ней нечто знакомое. — А ты? — вдруг спросила я. — У тебя была лошадь? Он отвёл взгляд, но не из-за замкнутости — скорее, из привычки вспоминать вдали от чужих глаз. — Призрак. — Он чуть улыбнулся. — Не лошадь, но… белый, быстрый, верный. Мой лютоволк. Он знал, когда я злюсь. Когда мне страшно. Иногда, мне казалось, он знал это раньше меня. Я тихо ответила: — Жаль, что звери понимают нас лучше, чем люди. Он хрипло выдохнул: — Может, потому что они не притворяются. В этот вечер они говорили долго. О прошлом, о боли, о людях, которых не вернуть. Но между каждым словом была тишина — не пугающая, а тёплая. Как мягкий снег за окном. Складывалось ощущение, что между нами всё не так просто, и слова, возможно, были не главными. Вино, тёплый камин, его молчание — всё это создавало странную близость, едва заметную, но сильную. Элиана уже не держалась прямо. Вино, тепло, камин — всё слилось в уютную дрему. Голова чуть опустилась на руку, плечо коснулось спинки кресла. Я и не заметила, как глаза начали закрываться. Джон видел, как она постепенно погружается в сон, но не сказал ни слова. Только встал. Тихо подошёл. Снял с себя меховой плащ и осторожно накрыл девушку, чтобы не разбудить. Она что-то прошептала — бессмысленное, но тёплое, как дыхание в мороз. Он задержался рядом, стоя в полумраке. Потом сел обратно. На том же месте. Молча. И остался рядом. Не потому что должен. А потому что хотел.