Шрамы

Зонтик впервые их видит, когда Пик стоит к нему спиной и снимает с себя тяжелые слои брони. За окном уже сумерки: в Зонтопии рано темнеет, до носа доносится уличный петрихор; Комнату на вершине главной башни освещают лишь восковые свечи, чьи пламенные язычки покорно изгибаются, ниспадая к подсвечнику. Тут еще совсем недавно шел проливной дождь и били молнии, от которых их усердно защищали примитивные громоотводы. Трефовый сидит на своей кровати, сжимает краешек одеяла цепкими пальцами и ждет Пикового короля, согласившегося остаться в государстве шестого клона на немного больший срок, чем планировалось до этого. Зонтик соврет, если скажет, что не рад. Они и так виделись предельно редко, перебиваясь мимолетными взглядами на собраниях и короткими касаниями, пока никто не видел. Восьмой всегда был ценителем личного пространства и с недавнего времени Зонтик стал его неотъемлемой частью. Пик остро желал лицезреть шестого чаще и всегда очень сильно раздражался от того, что им вечно мешали обстоятельства. Зонтик его злости не разделял, но неизменно печалился. Пик случайно задевает края черной водолазки, которая находилась под слоем громоздкого металла, и приподнимает ее немного выше, чем следовало бы. Зонтик, поедающий восьмого скромным, ожидающим взглядом, натыкается на рубцы. Розоватые, рваные — все до единого неровно зажитые. Шестой не успевает их до конца разглядеть и замирает на месте. Они скрываются за тканью. Зонтик видел его шрамы на пальцах, ненароком замечал на сильных предплечьях... Но ни разу на поясе или спине: Пик, оказываясь без верхней одежды, никогда не вставал к нему спиной. Шестой чувствует отголосок пекущего беспокойства. Эти линии на коже — не просто следы, это история, запечатленная в его теле. И эта история загадка для трефа. Пиковый король подходит к застывшему Зонтику и по-хозяйски устраивается на другой части кровати. Ему у шестого нравилось: минималистично, ничего лишнего. Еще бы комнату просторнее и отлично. Зонтик вглядывается в орлиный профиль, а потом неуверенно кладет голову ему на ключицу. Шестого тут же загребают в крепкие объятия. Он и не противится, прижавшись охотнее. В голове роились мысли. Насколько бестактно спрашивать об этом? Вдруг что-то неприятное? — Спать? — хриплый голос Пикового короля волнует изнутри. Зонтик вдумчиво поджимает губы и слабо гладит его по плечу. — Да, а... — останавливается: Можно кое-что спросить? — Неуверенно интересуется шестой и мнётся. Спросить все-таки надо, иначе больше не решится. Загонится и всë, тему не поднимет. — Спрашивай. Зонтик думает как ему лучше поставить вопрос. Он в курсе о происхождении некоторых ранений, и то Пик никогда с охотой об этом не рассказывал. — У тебя... Шрамы на спине. Откуда они? — Тихий голос шестого кротко разрезает пространство. Пик несколько секунд молчит, а на лице отражается примесь непонимания и чего-то еще — тяжелого, выражение становится острым. Он не был в курсе, откуда Зонтик о них знал. Наверное, заметил по неосторожности восьмого клона. Как обычно поступают в таких ситуациях? Грузно вздыхают и рассказывают о нелегком прошлом, плачась товарищу в плечо? Нет. Пик так не умел. — Ну есть, — нехотя отвечает он. На Зонтика за вопрос не злится, скорее испытывает смятение. Это далеко не та тема, которую хочется мусолить. Он ощутимо напрягся. — Я могу...м... Ну, взглянуть? — Зачем тебе? — Резко спрашивает Пиковый король, от чего Зонтик теряется. Хочет отступить назад, но дотошная тревога хватает за ноги и не дает этого сделать. — Хочу... — пальцы трефа касаются его шеи. Пик ощущает тяжесть, которая оседала горой булыжников. Восьмой не желал сидеть как экспонат, которого будут в открытую рассматривать, пусть шестому он доверял. Трефовый видит: Пик не торопится с ответом. Он уже хочет извиниться, сказать, что вовсе это не обязательно, раз данная тема его волнует. Но молчит, давая восьмому возможность отказать самому. Худшее, что Зонтик может для него сделать — признать беспокойство Пикового короля. Отрицательного ответа Зонтик не слышит. Положительно тоже. Они распутывают объятия, и Пик садится на край кровати, свешивая ноги к холодному полу. Невидимый груз неумолимо давит на кости. Ему гордость не позволяла сделать иначе, дать слабину и сказать нет. Он этим пытался что-то себе доказать. Что ему всё равно, плевать... Пика метод кнута всегда устраивал больше. Будь что будет. Трефовый устраивается сзади. На душе неспокойно, на сей раз предвкушение не из приятных. Пик стягивает темную водолазку. Он чувствует на себе пристальный взгляд и сжимается, сгорбивши спину. Восьмой ощущал себя слишком открыто, уязвимо, будто за спиной не Зонтик, а цепь грехов. Холод бродит по коже, восьмой устремляет взгляд в противоположную стену. Трефовый не сдерживает взволнованный выдох. Он смотрел на весь кладезь шрамов, покрывающую его грубую, загоревшую, но настолько родную кожу: мелкие, глубокие, еле заметные. Словно полотно, исплосанное слоями давно иссохшей краски. Зонтик мягко, на пробу, касается пальцами чуть ниже шейных позвонков, следя глазами вниз. В его душе разгорается бесконечное сопереживание. Спина не казалось изуродованной. Она была как терра инкогнита, залеченный золотом фарфор. Действует Зонтик очень осмотрительно, чтобы в любой момент отдернуться, если Пика это слишком смутит или введет в неудобное положение. Не слишком ли много он себе позволяет? Не слишком ли настырно делает? Зонтику виновато. Восьмой сжимается под его пальцами и не двигается, не ожидав, что трефовый его коснётся. Уветливые действия Зонтика, отдающие фантомной болью, медленно превращали ее во что-то другое. Тёплое, светлое, радушное. Шестой касается губами крестообразного шрама между лопаток, хочет собрать каждую его рану, каждую черту. Он припадает к нему как верующий к иконе пресвятой Богородицы, руками гладит плечи. Сильный... Зонтик бы очень хотел забрать всю его боль, если бы только мог. В морщинках у краешек глаз считывается болезненное сочувствие, а в сердце, открытом и принадлежащем ему, любовь. "Мне так жаль", "Я так сочувствую" Нет. Не то...Совсем не то. — Ты такой красивый, Пик... Пик чувствует себя чрезвычайно странно. Ни королём, ни императором Пиковой империи. Слишком...слишком по-человечески. Если бы в природе восьмого существовало умение плакать, он бы, безусловно, заплакал. Ему остается лишь комок, застрявший в горле. Восьмому не скоро станет лучше. Но он может увериться в том, что у него хоть кто-то есть. Сзади только Зонтик. Грубое нутро трещит по швам под словами трефа. Скорлупа дает трещину, схожую с рубцами на его спине. Плечи уже не выглядят так напряжённо, и Пик перестает сжиматься под прикосновениями вальта. Это не враг, увидевший его слабые стороны. Это всего-лишь он. Всего-лишь Зонтик... Восьмой разворачивается к нему лицом и видит: в его глазах океан, коему нет конца и края. И в нем есть всё. Все, чего никогда не было у восьмого. Пик больше не хочет сидеть к нему задом, он хочет держать шестого в поле зрения. Он неуклюже целует Зонтика в бледное плечо под тканью рубашки, мажет по нему губами. Сердце в грудной клетке жарко трепещет, кончики пальцев покалывает, как от электрических разрядов. Пиковый проводит руками по локтям, тонким запястьям. Почти что щекочет, от чего Зонтик судорожно выдыхает. Трефовый краснеет, Пик покрывается румянцем в тот же самый момент. Восьмой не знает, какими словами описать то, что сейчас творится у него внутри. Он слышит его дыхание, каждый глоток, движение кадыка и пульсацию в области висков. Его необъяснимо тянет к губам Зонтика. Пик целует с придыханием и блаженным упоением, которое считывалось в тесно прижатых к нему руках. Восьмой бережно давит на его грудную клетку, заставляя лечь спиной на мятые простыни, будто впасть в ласковую негу. Пик проводит грубоватыми пальцами по шелковистой щеке, и Зонтик охотно льнет ближе к руке. Лунные блики отражаются на фиолетовых веках и подрагивающих ресницах, из-под коих треф смотрит до одури любовно. Восьмого от этого взгляда ведёт. Он целует милые сердцу губы гораздо настойчивее. Пик их сминает, выдыхает и отстраняется, чмокая шестого в уголок рта. Восьмой смотрит на Зонтика широкими, пульсирующими зрачками, как кот под действием мяты. Трефовый делал с ним просто невозможные вещи, заставлял чувствовать то, что являлось антонимом хваленой им свободе и пьянило похлеще коньяка. Он терял бдительность, поддавался и размякал. С силой сжимал кулаки и быстро успокаивался, отвлекаясь от внутренних тараканов, слоняющих из угла в угол. Они молчат: происходящее говорит гораздо больше, чем те бы могли произнести сами. Трефовый доверчиво тянет к нему руки и кладет на голову, почесывая где-то между "ушами". Зонтик пленит, но это не встаёт в штык отсутствием свободы. Наоборот. С ним он волен. Руки восьмого шарят под одеждой, рубашка летит к краю кровати. Треф краснеет до кончиков ушей и незаметно дрожит от холода. Он смущается взгляда восьмого клона и почти не дышит. — Пик... — зовет шестой, когда завороженный Пик сгибается прямо над его телом. Он смотрит ему в лицо. Время замирает, Зонтик видит желтый, переливающийся в свете огня блеск в глазах императора. — Да? — Нет, ничего... — трефовый отрицательно мотает головой, проглатывая просьбу продолжить. Уж больно она ему кажется постыдной. Не постыдней того, чем они сейчас занимаются. Позвать Пика по имени было его нуждой, маленькой необходимостью. Пик всë понимает и без объяснений, касается чувствительного живота, принуждая Зонтика вытянуться, прислушиваясь к каждому приласканию. Холодная кожа больно контрастирует с горячей, выжигает. Восьмой ведет пальцами по его ребрам, бокам, исследует. Трефовый слегка приподнимается на локтях, мокро целует в щеку. Пик встречается с таким чистым, влюблённым взглядом, что в порыве обводит Зонтика руками, прочно обнимает и прижимает — греет в своих руках. Кожа к коже, так опасно близко, так опасно хорошо. Они полностью проникались друг другом, дополняли. Пик щедро делился с ним теплом, а Зонтик, в противовес, остужал, усмирял пыл. Но в душе он наоборот разгорался. Трефовый наугад целует в шею, конвульсивно дышит прямо туда и добивается того, чтобы его сжали сильнее, налегая сверху. Сердце бьётся всё быстрее и быстрее, растрепанные волосы Пикового короля касаются кожи, запах его тела окутывает. Жар вместе со слюной идет по пищеводу, устаканивается в желудке, а потом завязывается в тугой узел внизу живота, который мощным порывом энергии посылал импульсы в мозговую часть. Пик, впитывая эмоции трефа в себя, слегка отстраняется и покрывает короткими, неровными поцелуями его грудную клетку, подбородок, зацеловывает шею. Потом перестает, забирая вместе с собой тепло человеческого тела, и начинает снова... Зонтику дышится тяжелее. Восьмой старался, насколько вообще умел, быть с ним осторожным. И от одного осознания трефового переполняло всем, чем только можно. Лицо горит, горит и тело, губы, абсолютно всё. Он теряется в эмоциях и смущении, фокусирует взгляд на теле Пикового короля и пуще уходит в стыдливость. Словно в первый раз, когда больше времени заняло разглядывание друг друга и обоюдное стеснение, а не сам процесс. Реакции собственного тела не переставали пугать. Восьмой окидывает Зонтика глазами, затем себя... Всё шло по кривой тропинке. Ноги сами по ней несли. Следом за верхней одеждой исчезают и штаны. Остаётся только нижнее белье, которое весьма дурно справлялось с тем, чтобы скрывать самое главное и самое сокровенное. Выпуклость между ног говорила сама за себя. Зонтик не оставлял попытки свести ноги вместе, пока Пиковый король не положил на них ладони. — Раздвинь, — у восьмого даже обычная просьба звучит как приказ. И Зонтик повинуется, прислоняя ко рту тыльную сторону ладони. Пик гладит по коленям, широко водит в области выше и закидывает ногу шестого себе на плечо. Он целует твёрдое колено, склоняя голову в бок, ласкает, трется о него щекой и спускается ниже, касаясь губами кожи со внутренней стороны бедер. Зонтик от этого тихо, оробело сипит и приподнимает таз. Восьмой незаметно тушуется из-за его реакции, не больно сжимает ногу и опускает вторую руку под ткань нижнего белья. Трефовый вздрагивает и совсем не дышит, пока его гладят по тазовым костям и кладут руку на возбуждение, выпирающее из-под ткани. Стыд-то какой, стыд-то какой... Пик обхватывает член ладонью, водит вверх и вниз, стирая большим пальцем капли предэякулята. Волны удовольствия катились по телу, оставляя взбалмошную морскую пену. Зонтик не перестает тихонько мычать, не зная, куда себя деть, куда деть руки... Он пытается дотянуться до восьмого. Получается только дотронуться до груди и провести вниз. Ниже не доставал. Границы стыда размываются краской под мокрой кисточкой. Пик замечает потуги Зонтика и направляет, помогая припустить штаны и обхватить член в ответ. Трефовый сжимает его в руках, неумело гладит... Чувственная дрожь пронизывает тело. Они двигают руками, сбиваются с общего ритма, тяжело дышат и с каждой секундой окунаются все глубже и глубже. Восьмой закусывает губу. Он не позволяет до победного приблизиться к разрядке и придвигается совсем близко. Он убирает руку с члена трефа и встречается с его мутными, вопросительным глазами. Трефовый тоже останавливается. Ждёт. — У тебя есть смазка и презервативы? — Ос... Остались, кажется... Посмотри в тумбе... Верхний ящик... Пик открывает верхний ящик прикроватной тумбы и пытается хоть что-то разглядеть в тусклом свете. Единственная ярко-розовая упаковка, постыдно лежащая в самом углу, быстро бросается в глаза. Кто бы мог подумать, вся продукция подобного характера — в частности прерогатива Вероны. Смазки, презервативы, прочая дребедень, которая их особо не интересовала... Пику объясняться не пришлось. Направленного в сторону Ромео ключа более чем хватило. Благо идти туда еще раз не пришлось. Двух тюбиков смазки и пары презервативов хватило на те несколько раз, что у них вообще были. И каждый именно в Зонтопии. Именно здесь. Презерватив он кладёт на тумбу, а такую же ядерную по цвету смазку находит без затруднений. Пик откупоривает крышку, выдавливает лубрикант на пальцы и морщится. Пахнет клубникой. Другого варианта, увы, не нашлось. Веронки любили всё самое необычное, а от разнообразия контрацепции глаза на лоб лезли. Напоминало цирк с пестрыми воздушными шарами, из которых делали собачек и прочих зверушек. Пришлось выбирать меньшее из зол. Пик чмокает его в предплечье. — Ты готов? — Пик приставляет указательный палец в холодной смазке к анальному отверстию и нажимает. Зонтик накалился, вытягивая ноги. — Готов... Лубриканта Пик не пожалел, поэтому первый палец прошёл достаточно легко. Зонтик ощущает как тянет с непривычки, свыкается с чувством наполненности и распаливается. Вскоре восьмой начинает двигать пальцем, через какое-то время добавляет второй, чувствуя давление узких, бархатных стенок.... Он щупает, гладит, нажимает, ищет нужную точку. А когда находит, то до ушей доносится полу-стон, Зонтик совершает подневольную попытку насадиться. Шестой не перестает стесняться себя и пытается подавлять, лишний раз сжимаясь на чужих пальцах, знающих и очаровательно неумелых... Когда внутри находится уже три пальца, то трефовый постоянно вздрагивает, издает короткие звуки, бьется, будто в лихорадке. Неприятные ощущения прошли и захотелось большего. Гораздо большего. Как столь невинный и нежный вид трефа мог настолько возбуждать? Его хотелось собственнически сжать в руках, назвать своим... Но ещё больше хотелось целиком зацеловать, провести руками по мягким волосам, сделать приятно... Мягкость затапливала. Именно этого Зонтик и заслуживал. Его Зонтик. — Не стесняйся, — басом шепчет король у самого уха, слабо кусает за мочку и целует в качестве извинения. Не совсем, правда, искреннего. Он и сам немного стесняется, просто не так ярко... Пик вытаскивает пальцы из Зонтика и берет розовую упаковку. Скользкими руками открыть не получалось, пришлось помогать себе зубами. К тому же Пик делал это второпях и уже успел разозлиться от того, что она раскрылась не сразу. Восьмой кидает упаковку куда попало и шустро раскатывает презерватив по всей длине. Трефовый тут же его обнимает, притягиваясь ближе и обхватывая ногами. Точно пытался спрятаться. Пик приставляет член к колечку мышц, а Зонтик жмурится, крепко-накрепко к нему прижимаясь. Они будто сливались воедино. Пик частично проталкивается внутрь, и они стонут в унисон. Зонтик слабо, а Пиковый король еще тише. Сначала в этом нет ничего приятного, но чем больше Пик находится внутри и глубже толкается, тем более Зонтик привыкает. Свечки затухают. Бедра плавно соприкасаются, по позвоночнику проносится разряд запретного удовольствия. У восьмого высоко вздымается грудная клетка, ритм он задает негрубый и глубокий. Зонтик смазано покрывает его лицо поцелуями, руками гладит по спине, натыкаясь на шрамы, проводя вдоль. От нежности кружило голову. — П-пик, — протяжно стонет трефовый, утыкается носом ему в щеку, вдыхает запах кожи: Я так тебя люблю... Зонтик был готов шептать всякие глупости, но не мог внятно складывать речь. Пиковый король ничего не отвечает — вместо этого мычит и толкается особенно глубоко. Трефовый давит ногами на Пика, желает быть ближе, хотя уже некуда. Возбуждение трется о его живот, Зонтик податливо двигается навстречу. Как же он его любил, как же сильно... Шестой кончает со сдавленным стоном. Все тело дрожит, расслабляется, перед глазами летят искры... Его охватила истома, приятное бессилие. Пик делает последние толчки и кончает следом, беззвучно рыча. Зонтик опадает на нагревшиеся простыни. Оба пытаются отдышаться. Восьмой выходит не сразу. Смотрит, убирает голубую прядь, прилипшую к щеке от пота. Он касается губами его носа, шестой от этого блаженно щурится. Восьмой падает рядом. На животе уже все засохло, но куда-то идти не хотелось. Пускать Зонтика тоже, поэтому он его обхватывает руками. Трефовый зевает, обнимает в ответ и рукой нашаривает одеяло, чтобы их укрыть. В голове пусто, на душе до одури приятно. Шестой выводит узоры на выпирающих лопатках и прячет лицо в груди восьмого. — Ммм... — мычит Пик и закрывает глаза, вздыхая: Опять придется ехать в Верону....