Έλα

Руины каструма Кремноса встретили его царственной тишиной. Уже освобожденные от смолы черного течения, но все такие же безжизненные, как и в момент, когда страшное бедствие опустошило целый полис единонощно. Анакса не мог не подумать о жужелицах в янтаре, когда его шаги гулким эхом раздробились между покрытых потускневшей позолотой стен и коридоров. Масштабы главного дворца поражали даже будучи наполовину обращенными в каменную крошку. Ученый Рощи выглядел муравьем, проползающим под монументальными сводами и остатками божественных статуй — в своем панцире темного плаща он был всего лишь секундным штрихом в разрезе векового слитка. Руины казались неприветливыми, и выстроенные в круг статуи титана Раздора, сжимающие в холодных кулаках одинаковые литые мечи, провожали дерзкого богохульника суровым взглядом из-под гладиаторских шлемов. — Всякий раз, как Никадор пытался притвориться обычным смертным, это приводило только к еще большему раздору, — в ушах раздался шелестящий женский голос, и рядом, как по волшебству, возникла величественная златовласая дриада. Анакса едва ли удостоил ее присутствие лишним жестом. Для другого человека, если бы с ним вдруг заговорило воплощение титана Разума, это безусловно было бы сенсацией. Однако Анакса носил ее ядро пламени у себя под сердцем уже достаточно долго, чтобы относиться к занимающей его бренное тело высшей сущности совершенно обыденно, как геозавр едва ли удивляется сменяющимся седокам на своей горбатой спине. — Керкес, стоит ли мне говорить, что я не звал тебя? — Я подумала, тебе будет интересно, — медом улыбнулась богиня. — Ты ведь впервые встречаешься со своим другом, с тех пор как он принял наследие Раздора. А я много чего знаю о его предшественнике. Анакса промолчал и перекинул через локоть длинные полы плаща, чтобы было сподручнее перелезть упавшую колонну. Керкес, видимо, расценила это как приглашение. — Когда-то Никадор до беспамятства влюбился в смертную девушку из храма Мнестии. Прелестница Бепсис была такой красавицей! Чтобы завоевать ее сердце, он принял облик молодого юноши, и так они повенчались. Но его тяготила простая жизнь в деревне, и он решил открыть ей свое истинное лицо, наказав прийти на скалу на третий день с их разлуки. — На что ты намекаешь? — Это уже твои суждения, что ты видишь в моих словах, — Керкес чинно сложила ладони на призрачной юбке, с легкостью проплывая сквозь груды обломков, пока Анакса искал, куда понадежней поставить носок сапога, чтобы не сорваться. — Слушай дальше. Выбора богиня никогда не оставляла: пользуясь его подневольным положением ее сосуда, она болтала, пока не надоедало ей самой, или пока не находила другое развлечение, кроме как нашептывать всякое на уши своему заклятому избраннику, подражая бывшим подругам Янус и Оронис. С другой стороны, сейчас Анакса был не так уж против ее присутствия. Керкес, хоть и незваная, все же скрашивала своим потусторонним свечением мертвые темные залы. — Как они и условились, спустя три дня Бепсис пришла встретить суженого на край прибрежной скалы. Только вот вместо молодого воина на скале возвышался огромный великан-титан. Мальчишка из Кремноса, должно быть, рассказывал тебе, как именно выглядела истинная форма их покровителя? Никадор был рожден из десятков тысяч костей, обглоданных Танатос Десницей Тени, — он птицеподобный зверь, скелет-химера, воплощение беснующейся ярости и анимализма. — И все же, согласно твоей версии, он способен чувствовать, как человек, раз полюбил жрицу? — Все младшие титаны переняли дар чувств от моей Мнестии, — голос Керкес как будто бы на мгновение смягчился, хотя, возможно, ему просто показалось. — Но управляться с таким даром было под силу далеко не каждому. Загрей из-за своих чувств стал ранимым плаксой, а Никадор — идеалистичным мечтателем. Анакса в сомнениях покачал головой, не отвлекаясь от прокладывания дороги. К его облегчению, ближе к центральным залам препятствий становилось все меньше. Пара сильных хозяйских кулаков, оставивших кое-где на его пути отличительные алые кристаллы, явно позаботилась о том, чтобы начать наводить хоть какой-то посильный порядок. — Ты не договорила, — напомнил он, когда отряхнул плащ и вернул походке прямоту. — Что сделала жрица романтики, когда воочию увидела титана? — Чем кончилась история бедняжки Никадора? — Керкес журчаще рассмеялась. — О, это такая трагедия! Стоя на задних лапах на скале, он держал в когтях Копье Ярости и тянулся к возлюбленной, рыча нежные клятвы. К сожалению, Бепсис не знала языка титанов, поэтому ей почудилось, что Никадор хочет ее схватить, а ее жених, решила она, погиб в схватке с этим чудовищем. Чтобы не жить в горе и избежать позора, она спрыгнула со скалы и разбилась насмерть. Камень на краю платформы внезапно зашатался под ногами и сорвался в кипящую кузнечную лаву на дне оружейной. Анакса выругался и завалился навзничь, спасаясь от такой же незавидной участи. Выставленная в опоре рука удержала от приземления спиной на острые обломки, но издала нечеловеческий звук отколовшегося черепка. Он поднял ее к глазам: ладонь пошла сетью стекольных трещин. — Не говори мне под руку! — Не слишком разумно использовать мое присутствие в качестве оправдания, дитя человеческое. Ты ведь слышишь мой голос только в своей голове. Впрочем, будь осмотрительней, прошу. Повредишь это хрупкое тело, и я не смогу оживить его во второй раз. От самовлюбленной богини, как и стоило ожидать, не последовало ни капли сочувствия, — Керкес заботилась о нем только как о скорлупе для своего ядра. — Ты сама решила поддерживать мою жизнь вопреки природе. Если ты помнишь, я должен был упокоиться с миром в Роще. — Ты не доволен? — притворно удивилась Керкес. — Но если бы я оставила твой холодный труп в моем святилище, разве это не расстроило бы наследника Раздора? — Причем тут он! — огрызнулся Анакса. — На моем месте Мидеймос поступил бы точно так же! — В этом нет сомнений. Он так и сделал — оставил тебя одного, выбрав ядро пламени и царскую корону. Скажи мне, дорогой Анаксагор, ради чего ты ищешь с ним встречи, вместо того, чтобы оставаться в безопасности Охемы? — Так ты пытаешься меня отговорить? И твоя история — тоже для этого? Чтобы я испугался, что меня встретит уже не прежний Мидей, а такой же дикий зверь, каким та девушка увидела Никадора? Тебе никогда не говорили, о великая богиня, что для титана Разума ты слишком увлекаешься неразумными вещами? Анакса поднялся и развернулся, смотря прямо в невозмутимое лицо с застывшими подтеками ихора на полупрозрачных веках. — Тем хуже для тебя. Прости, но сравнение Мидеймоса с яростным зверем на самом деле меня только возбуждает. Словно в ответ на его откровение, из глубины дворца по коридорам раскатился зычный рык, и ученый услышал шум стремительно приближающегося движения, как если бы огромный тяжелый хищник несся наперерез своей добыче. Губы Анаксы едва заметно дрогнули, и он кинул беглый взгляд на двери, прежде чем дерзко бросить: — Может, останешься и понаблюдаешь иной вариант развития истории о влюбленном Раздоре? — Кажется, ты сам не можешь похвастаться уверенностью в своих словах, дитя человеческое, — хмыкнула Керкес, но приглашение принимать не стала и растворилась в налетевшем порыве ветра. Анакса украдкой скорчил рожу, вынул из волос зеленый листок, оставшийся после драматичного ухода богини, и сжал его в руке. До появления кронпринца, — хотя теперь уже, скорее, полноправного короля Кремноса, — оставалось всего ничего, если только он мог хоть сколько-нибудь уверенно судить о его настроениях. И все же, слова Керкес на секунду заставили его вообразить совершенно другую реальность. Полубог Раздора, коронованный рукой Никадора, — мог ли он не выдержать тяжести доставшегося ему бремени? Что, если Мидеймос действительно в такой спешке удалился в развалины своей родины, чтобы поневоле не навредить тем, кто был ему дорог? Сохраняя остатки рассудка, покинул Охему, не дожидаясь пробуждения Анаксы, потому что знал, что иначе связывающие их отношения будут поставлены под угрозу? Неужели Керкес оставила его, потому что не хотела обнаруживать себя перед титаном, который мог ее почуять? А ее сказочка, которую она вспомнила так вовремя… Анакса представил, что шум, который он сравнил со звериными прыжками, действительно издавал четырехлапый хищник. Алые узоры на коже вдруг бы превратились в длинные полосы тигриной шкуры. Руки и ноги вытянулись, позвоночник удлинился, звеньями выпирая на холке, непослушная рыжая шевелюра в самом деле стала жесткой игольчатой гривой. Челюсть выдвинулась вперед, а из-под розовой губы вылезли загнутые саблезубые клыки, готовые перемалывать кости и разрывать плоть. В конце концов, телесные трансформации златиусов-полубогов, обличительно выворачивающие наружу их внутренние черты, не были чем-то неслыханным: Цифер из Долоса, преемница Загрея, обросла кошачьей шерстью уже после того, как украла ядро пламени у титана Обмана. А вот Керкес не изменяла своему облику дриады, так что согласись Анакса пройти ее испытание, вряд ли бы с ним произошли значительные метаморфозы. Оленьи рога из скрученных ветвей он не хотел, а золотые слезы были бы слишком большой роскошью, с его-то мертвенным телом. Что же, в крайнем случае, произойди с ним такое взаправду, он мог бы попросить Мидеймоса сломать ему рога. Мидей раньше ни в чем ему не отказывал, настолько, что доходило до смешного, — Анакса иногда начинал думать, что потребуй он найти свежую плоть и кость для своих опытов с трансмутацией, и Мидей смело отрезал бы сам себе руку. Так что и на это бы согласился, если бы Анакса убедил его, что не пострадает. Единственное, к чему Мидей относился с крайней ревностью, были саморазрушительные наклонности и без того переломанного бесконечными экспериментами ученого. Забавно. Они оба не боялись боли, но по разным причинам: бесстрашный царь Мидеймос не мог умереть, а безумный мудрец Анаксагор был уже мертв. И все-таки, они не были лишены всего остального телесного. В частности, Анакса действительно чувствовал, как фальшивое сердце пропускало удар за ударом совсем как живое, чем ближе к нему раздавались бегущие шаги. — Анаксагор! Громогласный рык, казалось, сотряс само основание каменного дворца. Этажом выше, на смотровых балконах, нависающих над оружейной, встала на дыбы громадная тень, и желтоглазый кошачий взгляд безошибочно нашел среди обломков застывшего серой мышью ученого. В других обстоятельствах Анакса сделал бы шаг навстречу и давно уже отпустил какую-нибудь дерзкую насмешку в адрес неопрятной гривы или пошедшего трещинами балкона, тоже почтительно прогнувшегося под королевской мощью нового бога. Но разговор с Керкес выбил его из колеи. И он промолчал, ногой украдкой нащупывая твердый камень позади себя. Кто смотрел на него в этот момент, вцепившись в перила так, что скрипели когти латных перчаток? Царь Мидеймос? Его Мидей? Второй безумный Никадор? Голодный саблезубый лев, в чью пещеру он так самонадеянно сунулся? Массивное тело подлетело в воздух, взметнувшись в длинном сильном прыжке. Анакса невольно прикрыл единственный глаз. Что ж, в любом случае, у Керкес он все равно выиграл, — разрушенный сосуд не только не смог бы удержать в себе его собственную одолженную жизнь, но и развеял бы слабый огонь богини. Вдох. Выдох. Земля содрогнулась под ногами, — он запоздало вспомнил, что под хлипким мостом вообще-то все еще текла лава, — но камни выдержали. В отличие от него. Налетевший лохматый вихрь с запахом мокрой шкуры и перебродившего граната сбил его с ног, смял, как бумажную фигурку, которыми в перерывах баловались студенты Рощи, и так крепко стиснул, что все тело хрустнуло, словно пустая глиняная амфора. Низкий грузный всхрап оглушил ухо. Чужая грудная клетка напротив него гулко вздымалась и опадала, и не чувствуй он удары прямо в собственные ребра, он бы решил, что это не стук сердца, а боевые барабаны заполнили весь просторный зал от пола до терявшегося в вышине потолка. Глухое ворчание не прекращалось, но больше тот не двигался. Выдержав паузу, Анакса с усилием вытащил руку из-под горы обжавших мускулов и осторожно дотянулся до непокрытого золотой броней плеча. — Мидеймос? — попробовал он. Ворчание взрокотало сильнее, как перегревающийся двигатель Руки Загрея. — Мидей, — напряжение в теле Анаксы немного спало. Он был уверен, что нашел правильный ответ на свой вопрос. — Здравствуй, Мидей. — Анаксагор. Ты не торопился. Наконец перестав храпеть и испытывать его ребра на прочность, Мидей поглядел на него почти что обиженно. Видимо, подчеркнуто-длинное обращение произрастало оттуда же. Хах. Что же, действительно безумно со стороны этого бешеного зверя было думать, что право обижаться оставалось за ним. — Мидеймос- Но прежде чем Анакса мог высказаться, Мидей рухнул перед ним на колени и обнял снова, — на этот раз за талию, порывисто вжимаясь щекой в жесткий кожаный корсет. — Я ждал тебя, — сдавленно пробурчал он. — Вот как? А я думал, царь Кремноса сделал свой выбор, когда покинул Охему, не дожидаясь ночи, и попрощался со всеми, кроме одного дурака из Рощи Муз. Шпилька получилась даже ядовитей, чем он рассчитывал. Мидей вздрогнул, как от пощечины, и вцепился в него еще крепче, опустив глаза. — Ты отдыхал после сражения с Похитителем Пламени. — И твой побег определенно способствовал моему выздоровлению, — с сарказмом хмыкнул Анакса. — Я исполнил свой долг. Я встал на защиту Амфореуса! Я поклялся, что Копье Ярости будет сдерживать черное течение, пока его не вырвут из моих мертвых рук. — Как благородно! И ты думаешь, я похвалю тебя за это геройство?! Вот еще, бравых слов можешь ждать от Фаенона или от той женщины! А от меня ты сбежал, Мидеймос. Сбежал, потому что не смог сказать мне в лицо, что тоже выбрал сторону пророчества, которое я презираю, и не последовал советам, которые я тебе давал. Разве не так, о сильнейший полубог Раздора? Анакса сгреб рыжие вихры на прильнувшей к нему макушке в кулак, заставляя поднять голову. Маленькие испепеляющие солнца в омуте вечного пожарища войны опалили его болью принесенной жертвы и рвущейся надвое страдающей души. Он прочитал это в его глазах: если бы Мидей тогда вошел в его спальню и сказал хоть одно слово, услышал хоть одно «постой» из уст возлежащего на подушках разбитого, хрупкого Анаксы, постылое ядро пламени Никадора так и растворилось бы в чаше духов на глазах у сломленной Аглаи и растерянной Трибиос. Он вдруг со всей ясностью осознал, почему Мидей оставил его одного в охемских покоях, и почему, несмотря ни на что, с тех пор ревностно ждал его у порога здесь, в своем дворце. В этом была трагедия героя Мидеймоса: он следовал богу Раздора, ступал гордым львом, но в душе нес одну лишь до тошного непоколебимую собачью преданность. И как бы Анакса не хотел эгоистично иметь эту преданность скрученной в своей ладони, как конец поводка, Мидей был точно так же сердечно верен своему народу. Выбор между ответственностью перед кремносцами и защитой раненого возлюбленного дался ему тяжелее, чем что-либо. Точнее, не дался вовсе. Поэтому-то он просто взял и поступил по-кремносски, — то есть, по-мидеевски, — отправившись в добровольное изгнание в дальние руины Кремноса. И тем самым вложил в руки ему, Анаксе, последний камешек их партии в петтейю. Этот идиот жертвенно подарил свое право выбора ему! Все так же продолжая смотреть на него снизу вверх с силой двух миниатюрных взрывающихся солнц, Мидей между тем склонил голову набок и опять очутился щекой вплотную к корсету. Он вкрадчиво прижал губы к застежке жилета, зарылся носом в край оборок на рубашке и безропотно откинулся назад, когда рука потянула за волосы прочь. — Ты поступил жестоко, — процедил сквозь зубы Анакса. — Какая несправедливая игра… Это не тот камень, которым я бы с удовольствием проломил твой здоровый лоб, хотя мне бы очень этого хотелось! Будь на месте кремносца кто-либо угодно другой, и Анакса бы уже шагал обратно в Охему, поскольку невозможно было бы поверить, что в подобном предложении не скрывалась насмешка. Со стороны подобное выглядело красиво и щедро, но на самом деле всегда оказывалось раскладом с нулевой суммой: что бы не сделал Анаксагор, он терял и не получал ничего взамен, поскольку или становился злодеем истории, или меркнул в тени чужого великого благородства. Он уже столько раз встречал подобные лживые уступки на дебатах в Роще, что лицо само собой скривилось было, словно на зуб попал свежий лимон. Однако, перед ним в этот момент был не кто-либо, а именно что Мидей. Единственный человек на всем Амфореусе, пожалуй, кого бы он никогда не заподозрил в чем-то подлом. Поскольку, несмотря на общую нескудную образованность кремносского принца, Анакса искренне готов был наречь его бесхитростную, прямолинейную, золотую сущность попросту неспособной к таким сложным коварным схемам. Он протянул вторую руку и ущипнул его за щеку, словно хотел убедиться, что такое большеглазое невинное выражение лица и правда может находиться на плечах закаленного воителя. — Анакса, — прошептал Мидей в его ладонь. — Я не смогу покинуть свой пост. Черное течение угрожает всему Амфоресу. Златиусам и простым людям одинаково. Сдержать его здесь — моя ответственность, раз в этой жизни я проклят бессмертием. Я уже подвел тебя однажды. Я не допущу этого вновь. — Падение Рощи — не твоя вина. Ты не всесилен. Никто из нас не. Даже титан проиграла эту битву. — Ты пострадал! Этого бы не случилось, если бы я был рядом. Рука Анаксы упала на широкое плечо. Кончики пальцев коснулись красных узоров, оплетавших упругие мышцы. Алые полосы ползли по плечам, расчеркивали спину, завязывались в руны на груди, — складывались в похожий на татуировки знаменитый боевой раскрас кремносского правителя. Только вот он знал секрет: никакие это были не татуировки, а порезы, которыми Мидей собственноручно покрывал все свое тело. Льющаяся кровь постепенно затвердевала и превращалась в живой доспех, лучше любого металлического нагрудника. Затягивались раны только тогда, когда Мидей возвращался из царства Танатос, в очередной раз отринутый титаном Смерти. Прямая линия вдоль шеи, волна над ключицей, закрутившаяся спиралью пониже солнечного сплетения, — Анакса остановил ладонь напротив его сердца. Эти красные метки были другие. Они складывали совершенно иной блестящий узор, чем тот, что сиял в лучах мехагелиоса, когда на охемской площади столкнулись вернувшиеся из Рощи спасатели профессора Анаксагора и Мидей с Фаеноном, посланные Аглаей им навстречу. Значит, сражения с черным течением испытывали на прочность даже такого непобедимого воина, как Мидеймос. Сколько раз он уже успел умереть, без устали преследуя черных тварей в рухнувших стенах родного полиса? Сколько крови пролилось на вспарывающее острие копья? Сколько глухих стонов сквозь стиснутые зубы слышала пустующая царская купальня? Анакса, должно быть, не заметил, как сказал это вслух, — потому что Мидей нахмурился и тряхнул головой. — Это не важно. Пусть меня бьют, сколько влезет. Каждая моя смерть это небольшая цена за те жизни, что сейчас в безопасности за стенами других полисов. — Мидеймос, ты… Он сжал его волосы с новой силой и посмотрел ему в лицо. Бирюза вспыхнула в солнечном отражении. — Какой же ты идиот. Какой идиот! Анакса вдруг расхохотался. Мидей удивленно округлил глаза, но Анакса не обратил внимания, — его смех становился все громче, эхом дробясь о круглые стены оружейной. Каждое слово Мидея было прямой противоположностью его собственной философии, и должно было вызывать в нем лишь неприятие: как можно было так беззаветно следовать пророчеству, как можно было считать, что пожертвовать всем ради продолжения путешествия златиусов, даже не зная, есть ли у него там, в будущем, счастливый исход, было хоть сколько-то хорошей идей? И тем ироничнее, что он все больше узнавал в его речах самого себя. Свои собственные бесконечные попытки поместить на алхимический стол свою плоть и жизнь, чтобы понять, стоят ли они хоть какой-то доли секретов этого мира. Чтобы ценой одного осмеянного и обхаяного ученого открыть всему миру правду о златиусах и титанах, и тем самым избавить таких твердолобых несчастных защитников, как Мидей, от ненужного и неблагодарного бремени. Их цели были разные, но разница эта была не более, чем отражением, ребром монеты, соприкасающим одну и ту же суть: двух совершенно одинаковых глупцов, спиной к спине пытающихся выбраться из того огромного скифоса с молоком, в котором барахтались они все под бессменным взором небесного титана Аквилы! Не переставая смеяться, Анакса взъерошил львиную гриву и привлек его к себе, ласково поглаживая по плечу. — Глупый король… подходящая пара для Глупца Анаксагора! Алые метки под его рукой заполыхали, — совсем как покрасневшая мускулистая шея. Наверное, если бы Мидей достаточно разогрелся, он мог бы превратить это образное молоко в оксигалу. Или даже в козий сыр, — неизменную закуску к каждому кубку его любимого гранатового сока. А Анакса… Анаксе, в таком случае, было бы по силам трансмутировать из золотой крови сладкий мед. Даже если в этой жизни они не успеют выбраться из пророческого цикла, они точно смогут оставить свой след. Анакса толкнул его, — Мидей распрямился. — Ты прощен, — объявил он. — Но- Он оборвал протест, приложив палец к мягким розовым губам, недовольно сложившимся было в грецкий орех. — Полагаю, я задержусь. Надо убедиться, что ты понял свою вину. — Значит… Ты остаешься? — Ты разучился понимать охемский? Мне придется найти кремносский словарь, чтобы объясняться на твоем уровне? Мидей заурчал и укусил его палец. На солнце заплясали темные пятна. — Хайикес. Нет у меня словарей. Потом я расчищу для тебя коридор в библиотеку, если захочешь. — Ты еще этого не сделал? — Я был занят монстрами течения. — Но оружейную привести в порядок ты успел? — Копья нужно держать наготове. Мало какая тварь убоится сборника стихов, — хохотнул Мидей. — Ты просто не слышал, как читает стихи Фаенон, — возразил Анакса. — Слышал. Я всего лишь сказал ему, что в Кремносе столь низкосортная литература непопулярна, но он решил, что я не умею трактовать поэзию и назвал меня позером. — Так вот что привело к знаменитому поединку в купальнях? — Не только, — Мидей насупился и вздернул подбородок. — Он первый бросил мне вызов. В кремносском языке нет слова- — Там нет слов «трусить», «идти на попятную», «сдаваться», — перечислил Анакса знакомую песню. — И, очевидно, вам не известна фраза «быть выше этого». — Хмп-ф. Мидей сурово замолчал. — Мидеймос, я не против, чтобы ты усмирял прыть моего ученика. Но пожалуйста, не надо варить его заживо. У Гиацины есть много других дел, кроме как менять нашему Спасителю холодные компрессы. Вырвавшийся у юного правителя вздох своей тяжестью мог посоревноваться с ношей Кефала. Анакса снисходительно улыбнулся: иногда он забывал, что по годам Мидей был куда ближе к Фаенону, чем к нему или Гиацине. Опыты над самим собой имели такое побочное свойство: чем больше ученый отдавал и переделывал, тем меньше оставшаяся телесная оболочка ощущала на себе ход времени. Как будто песок просто постепенно высыпался из ювелирно разбитых часов, неслышимо и совершенно безболезненно. Впрочем, ему нравилось относительное молодое тело, — так что это был не самый худший слепок из тех, что он мог оставить в гипсовой форме безвременья. — Ладно. Если он сюда заявится, я… не буду слишком строг к нему. Мидей скрестил руки на груди, показывая, что на сегодня о Фаеноне он больше и слышать не хотел. — Пойдем. Я покажу тебе дворец.

***

От былого величия каструма Кремноса… мало что сохранилось, с сожалением признал Анакса, когда Мидей закончил экскурсию. В последней битве с Похитителем Пламени, пусть его внимание и было сосредоточено на противнике, он все же мельком успел увидеть в разломе времени прежние богатые стены дворца и ступенчатый колизей, окружавший главную площадь. Сотворенное Первопроходцем и его розовым зверем чудо Оронис позволило им запереть врага в прошлом, и там, в сиянии ясного дня, датировавшегося наверняка парой-тройкой ушедших столетий, ярко горело золото на колоннах и горделиво переливалась красная черепица. Теперь же над павшим полисом царила вечная ночь — неумолимое напоминание, что даже Кефал и Аквила отвернулись от печальных руин. И разрушения, что он наблюдал по дороге сюда, не стали светлее и радостнее после повторного осмотра. Разгоняя тьму, Мидей зажег все факелы, лампы и костры, какие только нашлись во дворце. Крошечные жукообразные нимфы, во время бедствия оторвавшиеся от зачарованных нитей манекенов-прислужников Аглаи, были единственными, кто изредка шуршал крыльями в дальних углах, разбуженные громким бряцанием железных сапог и пляшущими отсветами факелов. В остальном же дворец был совершенно пуст, как и весь остальной полис. Мидей объяснил, что в городе еще можно было встретить отпрысков титана, прячущихся в облике неподвижных статуй, — но лишившись рассудка, брошенные военачальниками боевые големы не могли ответить ни на один вопрос, и рассыпались в труху с пары ударов. Когда они проходили зияющую пропасть с перекинутыми через ров цепями, Анакса невольно вздрогнул. Обычно он не обращал внимания на холод и жару, но из разверзшейся пасти черного провала веяло ледяным дыханием неупокоенных душ, и этот потусторонний мороз пробрал его до костей. Несмотря на особые отношения со смертью, свои смутные сны о море цветов под расколотой луной он пока что все еще относил к разряду кошмаров. — Тебе холодно? Мидей аж споткнулся, так рьяно он схватился за отворот своего гиматия, порываясь сорвать его с плеча и укутать своего спутника. Анакса отказался, иначе он рисковал оставить его вообще без одежды, — поскольку полураздетый Мидеймос, в силу очевидных причин, не мог предложить ему что-либо еще кроме кровавого плаща и доспехов такого размера, что один царский наплечник пришелся бы мудрецу впору как отличный шлем. — Я в порядке. Просто присутствие Десницы тени ощущается здесь сильнее. А я не так давно разминулся с ней в Роще. — Я оттеснил течение достаточно далеко. Мне хватит сил, чтобы вытравить запах смерти хотя бы из дворца. В нем будет приятнее. — Дом, милый дом? Жаль, я не принес тебе подарка на новоселье. Кастория могла бы сшить тебе очень милые диванные подушки. Или коврик с надписью «Добро пожаловать». — Это дом моей матери, не мой, — возразил Мидей. — Я лишился семьи еще ребенком, и потом я долго скитался со своим отрядом по чужеземью. Мой дом… там, где мои воины. — Ты оставил своих воинов в Охеме, — заметил Анакса. — И даже своего ездового геозавра. Но ты не планируешь возвращаться к ним. — Воин защищает свой дом, оставляя его позади. — Ты не скучаешь по ним? — Я справлюсь, — Мидей развернулся вполоборота и положил свою широкую лапищу на его спину. — Когда ты здесь… я точно уверен. Несмотря на ощутимую тяжесть, Анакса не стал сбрасывать его руку с себя. Они вошли в длинный коридор, украшенный черно-красными фресками былых царей. В свете факела темные лица удлинялись, а фигуры казались еще выше и страшней. Каждый правитель Кремноса желал увековечить в славе потомков лучший из своих подвигов, так что отрубленные головы, разорванные тела и осажденные башни повторялись в рисунках от колонны к колонне. В самом конце галереи последняя фреска пострадала больше всех. Расписная стена пошла трещинами от удара, пришедшегося прямо в центр сюжета о женщине, с мольбой протягивающей руки к возвышающемуся над ней непреклонному мужу. Осыпавшиеся чешуйки краски полностью вымарали из картины, кого тот повелевал бросить в море, и чему так противилась его жена. Однако Анаксе хватило лишь одного исполненного ненависти огненного взгляда, брошенного на эту фреску из-за его плеча, чтобы догадаться, чем именно в жизни больше всего гордился изображенный здесь царь Еврипион, отец Мидеймоса. Пророчества, пророчества… Кто дал Еврипиону предсказание, что его собственный сын окажется его гибелью? Кто надоумил его избавиться от младенца, чтобы изменить предначертанное? Другое пророчество заставило Еврипиона пробудить отравленного черным течением Никадора и его руками уничтожить все окрестные полисы, лишь бы не дать сбыться пророчеству златиуса, озарившему рыжую голову наследника. Разные люди одинаково верили в разные слова о грядущей судьбе. Но к чему это привело? В любом исполненном пророчестве Анакса наблюдал только одно повсеместное последствие: несчастье. И как у этой портнихи хватало смелости оставаться настолько слепой, приветливо улыбаясь каждому новому бедняжке-златиусу, что попадал к ней в паучьи сети? — Поначалу я хотел избавиться от нее, — вдруг сказал Мидей у него над ухом. Анакса вскинулся: он не заметил, как остановился напротив фрески, разглядывая злосчастного царя. — Полагаю, ты передумал? — Да. Отец хотел запечатлеть свой подвиг, но теперь здесь навсегда останется история его позора. Для кремносца нет более жестокого бесчестья. — Мудрое решение. Ты изменился, Мидеймос. — Я благодарен тебе за твои уроки. — Боюсь, мне больше нечему учить тебя, наследный принц. Отныне наши беседы за виноградом предлагаю называть диалогами. На равных. — Вы отказываетесь от меня, профессор? Я думал, твои ученики продолжают учебу годами! Анакса спрятал усмешку в ладони. В один момент Мидеймос твердо стоял на четырех лапах, благородный и незыблемый как геозавр, — и вот он снова прыгал вокруг него игривым щенком. Ученый находил эти две крайности его характера очень умилительными. — Я вижу, что ты нашел свой путь, и больше ничьи советы не пробьют твою упрямую голову, даже если наши с тобой взгляды в чем-то различны. В определенном смысле да, ты закончил мой учебный курс. Можешь считать, что ты оказался гораздо способнее своего дружка, если тебя это позабавит. Определенно, превосходство над Фаеноном потешило его самолюбие, потому что к алому кристальному трону Мидей взошел с гордо поднятой головой, — ни дать ни взять настоящий царь зверей на вершине скалы. Анакса, отстав на пару шагов, невольно залюбовался им. Он никогда не стеснялся признавать, что Мидей по-человечески красив, но сейчас его силуэт на фоне багряных кристаллов казался поистине трансцендентным, преодолевающим границы доступной любому философу эмпирики. Все в нем дышало мощью: от широкой спины, очерченной плащом, до целеустремленной, исполненной величественного достоинства походки. Когда Мидей обернулся, царапнув взглядом, Анакса ощутил, будто когтистая лапа сжала его грудную клетку изнутри. Мидей уже был полубогом, пусть и сохранял человечность, сколько бы Анакса этого не отрицал. И свою божественность он носил на плечах, словно завязанную узлом трофейную шкуру мифического монстра. Облаченный в красный гиматий как в символ власти, опасности, — и вместе с тем бушующей крови и пламенной страсти. Великолепный тигр, лоснящийся золотистый ягуар. И как бы Анаксагор ни пытался держать себя в руках, он не мог не вспоминать, каково это — ощущать любовь этого зверя на собственной коже. В моменте он даже готов был опуститься на одно колено перед троном, как положено любому плебсу в присутствии царя. Но Мидей вдруг сделал то, чего он совсем не ожидал, — вместо того, чтобы пристроить в положенное ему место свой королевский зад, он вернулся к нему и схватил за руку. — Что ты- В следующий момент алый трон закружился в его глазах, и описав поворот, его легкое тело стукнулось о холодную кристальную поверхность, сползая вдоль ребристых граней. Анакса на автомате вцепился в гладкие подлокотники, хотел было нелестно помянуть одного титана, но в последний момент прикусил язык, потому что осознал: не Мидей, а он — он сейчас сидел на кремносском троне. И Мидей, кажется, был в восторге от этого факта, судя по нахальной улыбке хитрого кота, растянувшейся от уха до уха. — Такой же, как у вас в Роще? Или мой все-таки побольше? — невинно спросил царь Кремноса, опускаясь даже не рядом с ним, хотя Анакса вряд ли занимал хотя бы треть просторного сиденья, а у его ног, прямо на землю. — Дурачишься? — пробурчал Анакса, делая попытку пнуть его в так удачно подставленный бок. — Ваше величество, будет вам известно, что вы ведете себя совершенно не по-королевски… — А я и не король. Посерьезнев, Мидей придвинулся, скрестил руки на сиденье между раскинувшихся ног в серых брюках, и вкрадчиво положил подбородок на сложенные кисти. Опаленные ресницы, совершенно белесые и потому заметные только при близком рассмотрении, понуро смежились, затуманив горящее пламя. — Божественной властью, полученной мною от Никадора… Я объявил конец правящей династии Кремноса. Анаксе показалось, что он ослышался. — Ты… что сделал? — Я покончил с Раздором — корнем всех несчастий моей семьи. Цари Кремноса поколение за поколением жаждали обладать его силой. Я же стал с ним единым целым, сделал бога и царя неразделимыми, — и в час моего испытания я прозрел. Я избавился от самого титула царя, чтобы мой народ был волен избрать иной путь и следовать другому титану. — Ха-ха! Так значит, ты решил разом уничтожить тысячелетние традиции и верования своих людей, чтобы у них не было возможности цепляться за прошлое? А затем лишил их еще и возможности следовать за тобой? Как будто они какие-то муравьи, которых можно ошпарить кипящей водой, чтобы они бросили гнездо! — Если это поможет спасти муравейник от полного уничтожения под пятой Раздора, я согласен. — И как же они должны по-твоему жить, если бои, жажда крови и воинская слава — это все, что они знают? — Охема примет их. Не сразу, но это случится, — убежденно проговорил Мидей. — Как произошло и со мной. Еще я оставил перстень матери моему учителю. С ним он будет способен решить судьбу тех, кто не пожелает отказаться от прежней жизни. — Теперь я понимаю. Поступок, соответствующий определению раздора, признаться! Анакса неуверенно протянулся к склоненной голове, не зная, что было нужнее Мидею в этот момент: слово мудреца или ласка любовника. — Может быть, — согласился тот. — Все-таки, теперь я новый титан Раздора. Достойное вступление в должность, хах? — Полагаю, что да, мой бог, — ладонь, поколебавшись, обняла за подбородок. — Никадор не ошибся в выборе преемника. Анакса вспомнил, что сказала ему Керкес: получив дар Мнестии, Никадор стал идеалистичным мечтателем. Что же, идеализма Мидею и правда было не занимать. Как и мечтаний, в том числе крайне самонадеянных и опрометчивых, и Анакса бы даже прямо сказал, что рискующих посеять еще больший хаос, чем каким был каструм Кремнос на пике своего величия. Впрочем, Никадор, как покровитель Кремноса, тоже должен был знать о том, каков из себя его наследный принц. Поэтому-то он и отверг Фаенона как недостойного своего ядра, упрямо дожидаясь, когда вызов прежнему божеству бросит именно Мидеймос. Если все обстояло именно так, у него правда не было причин сомневаться, что Мидей не справится с бременем Раздора. Напротив, Мидей, в таком случае, подходил на эту роль идеально. Ведь Раздор можно было толковать не только как бедствие, но и как движущую силу: пробуждение, толчок к эволюции, освобождение, которого так жаждал новый бог. — Мастер Хартонус как-то сказал мне, когда я только прибыл в Охему… Хорошая драка сдирает со щита всю позолоту, оставляя железную суть, — Мидей посмотрел на Анаксу так, словно доверял ему что-то очень важное. — Я подумал, что хочу придать Раздору именно такой смысл. Он потерся щекой о его ладонь. — А этот трон… Его я тоже разрушу. Попозже. Пока что мне нравится, как на нем смотришься ты. Какой бы Анакса не готовил ответ, слова застряли у него в горле. Потому что Мидей, мягко вывернувшись, взял в руки его лодыжку. — М-мидей..! — ахнул он. Крупные пальцы, теплые и уже наученные, ловко стянули с него сапог и с практически почтительной нежностью обвели тонкую щиколотку — будто пытались вспомнить по памяти каждую косточку. Второй сапог пропал так же внезапно. Анакса не успевал следить за спорыми прикосновениями, задравшими на нем штанины, и за горячими губами, осыпавшими его обнаженные лодыжки торопливыми огненными поцелуями. Мидей мог обнять его ногу одной ладонью. Он не был уверен, что в этом играло больше роли: огромные руки принца или его собственная постепенно тающая оболочка, но титаны его разрази, это было до мурашек горячо. Пальцы сжали сильнее, поцелуй прижался к кромке брючины, попробовал на зуб остатки мышц за кожей под ней, — Анакса тихо зашипел. — Ты… Что ты творишь, варвар? Ты сейчас серьёзно?.. — он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть вниз. Мидей вздернул голову в ответ. Анакса постарался сделать свой взгляд суровей, строже, каким обычно смотрел на студентов в Роще, но ничего не получилось. Он не мог притворяться, что злится на этого взбалмошного льва, когда его лапы сминали икры, и он чувствовал, как сухожилия буквально дрожали, словно перевитые струны мифической скрипки Фагусы. — Если ты возомнил, что я буду твоей наградой за подвиг или что-то вроде того… — все же сжал губы он. — Никогда. Я никогда не думал о тебе, как о трофее. И я серьезно. Ты можешь сказать мне всего одно слово, и я оставлю тебя в покое, ты же знаешь, — хватка на лодыжке ослабла, и Анакса едва не повел ногой следом за оставляющей рукой, удержавшись лишь силой собственного упрямства, на деле совсем немногим уступающим мидеевскому. — Варвар. Нахал. Безумец. Дикарь. Слово «перестань», однако, осталось беззвучным на языке. Он пожевал его во рту, как безвкусную мастичную смолу, здоровым глазом цепляясь за меняющиеся выражения Мидея и не находя среди них ни одного по-настоящему претящего. Он хотел отдернуть ногу, стукнуть его пяткой по лбу, зарядить в глаз. Хотел. Но пальцы только скребнули по подлокотникам трона — его рациональность при попытке отделить зерна от плевел запнулась о дилемму, что именно считать зернами: нужду в контроле или желание оказаться в разинутой львиной пасти. Пришлось сглотнуть. — Мудрец не изменяет своей репутации богохульника. Говоришь такие слова в лицо богу? — И повторю еще раз, Мидеймос, если будешь мне надоедать. Ты, может, и бог, но божественно смешон, когда при этом держишься за меня, словно последний молельщик за алтарь в храме. — Пускай так. Мне дозволено все, что я хочу, — Мидей сверкнул глазами. — А я хочу тебя. Он прижался к его ноге с новой силой, пробрался пальцами к сгибу колена, задержал там руку и подтянулся еще ближе, подбородком придавливая бедро. — Хочу тебя, — повторил он, и в его голосе раскатилось густое эхо грозы. Зверь предупредительно проявлял настоящий характер. — Будь со мной ласков, Анакса, хотя бы до часа врат. Прошу. — Меня зовут… х-ха… Анакса... гор… Он попробовал еще немного сопротивляться, чисто из старой привычки ощетиниваться на все поползновения в свою сторону, но Мидей быстро порвал остатки возмущений в мелкие клочки, сомкнув зубы на бедре прямо через ткань. Сдаваясь, Анакса свел ноги за его спиной, коленями прижимая твердые бока. Мидей, ободренно заворчав, потянулся еще выше, носом вжимаясь почти что в самый пах. Руки огладили изгибы бедер и нырнули за спину, слегка отрывая его от трона. Колючее дыхание опалило между ног так, что зашевелились волосы на загривке. Жар возбуждения поднялся снизу, словно в венах вскипело расплавленное золото их общей божественной крови-ихора. Анакса схватил его за прядь у виска, — а Мидей в свою очередь схватился за пуговицу его брюк прямо как есть, зубами, и сделал такое лицо, будто взаправду готов был оторвать и проглотить эту бедную пуговицу, если бы это позволило раздеть его быстрее. — Тихо, не смей ничего рвать! И пускать слюни тоже. У меня нет ни сменной одежды, ни желания приводить ее в порядок. Я сам. Он пихнул его в морду и привстал, нащупывая крючки корсета. Хитрая конструкция его наряда не предполагала, что его будут снимать в течение дня, особенно так грубо. Волею Керкес ученый был избавлен даже от такой тривиальной задачи, как посещение уборной, поскольку питающееся божественной энергией тело мертвеца не потребляло ничего органического. Так что он мог и вовсе не раздеваться по нескольку дней кряду. Он мог бы сказать ей спасибо, но коварная богиня каким-то образом все же оставила ему волнения крови и возможность прямо в этот момент лицезреть взбухший бугор под ширинкой. Поэтому он лишь отмел все мысли о предательнице Керкес в самый дальний угол сознания, куда-то на соседнюю полку со студенческими работами, получившими у него оценку «неудовлетворительно». Морщась от потряхивающей пальцы неожиданной неловкости, Анакса немного перецепил крючки, кое-как выправив из-под них брючный пояс, достаточно, чтобы Мидей смог справиться с пуговицами, и откинулся обратно на спинку. — Больше ничего не сниму, — предупредил он. — Дальше сам разбирайся. — Как пожелаешь. Мидей, к его удивлению, не стал возражать. Видимо, вид черных трещин, покрывающих грудь и руки спасенного из Рощи мудреца, обнаружившихся еще в первую ночь в Охеме, убедили его, что оценку физического состояния лучше оставить на совести Анаксы. Конечно, спорить с раззадоренным львом было рискованно. Он мог бы не послушать, или принять все за игру. Однако, Анакса не заметил и тени недовольства, — не смущенный его отказом обнажиться, Мидей с прежним пылающим рвением наконец расстегнул на нем брюки и тут же притерся щекой и губами к налитой плоти, как большая ручная химера. Ему оставалось только мяукнуть, чтобы сравнение с хмельной химерой стало полным. Анакса запрокинул голову и застонал. Рот Мидея был горячим и влажным, и худые бедра крупно задрожали уже от того, как его потянуло еще глубже в эту обжимающую тесноту, а вдоль ствола заскользил шершавый язык. Нелепо. Это последнее, чем он должен был заниматься, когда ему еще только предстояло перейти к завершающей ступени его великого плана, и воспользоваться преимуществом полученного ядра Керкес, чтобы изучить останки Кефала. У него было так много планов и так мало времени: ему нужно было завоевать доверие Сената, убедить Ликурга, провести Аглаю, обмануть титанов и саму судьбу — и все это в одиночку, поскольку он попросту не мог втянуть в эту самоубийственную авантюру еще и наследного принца. И все же, вместо этого он отправился в каструм Кремнос и предпочел всем приготовлениям крепкие объятия Мидея и его обжигающе-сладкую нежность, от которой поджимались пальцы ног. Этому не было ни одного рационального объяснения. Мидей, словно уловив край его мыслей, ухватился за его голень и закинул его ногу себе на плечо, едва не завалив набок. От неожиданности Анакса судорожно схватился за ближайшие кристаллы, съехал тазом еще ниже и распластался по трону сплющенной саламандрой, — ему показалось, что если бы не корсет, он бы сейчас треснул надвое, будто яичная скорлупа. — Тс-к! Осторожнее! Мидей остановился и внимательно посмотрел на него. Анакса тут же понял, что сделал он это зря, — потому что изо рта он его так и не выпустил, и открывшаяся ему картина могла бы быть достойна самого почетного места в вип-зале купален, где, по слухам, для особых гостей совершались всяческие приватные омовения за отдельную плату. Юный полубог выглядел просто вопиюще неприлично и неподобающе ни одному из своих статусов, ни нынешних, ни тех, от которых он отрекся. Неутомимый бог войны запыхался, его зрачки расширились, поглощая почти весь прежний солнечный обод своей жадной чернотой. Царские щеки пылали, растянутые губы припухли, ноздри тяжело раздувались. Львиная грива растрепалась и сбилась в колтуны, и медный зажим на конце короткой косички издавал тонкий звон, раскачиваясь и ударяясь о пластины драгоценного ожерелья. Анакса зацепил косичку и, слегка потянув, любовно убрал ее за краснеющее ухо. Мидей качнулся в это прикосновение, беспрекословно беря еще глубже. Он ахнул, прикусив губу. — Т-ты хоть представляешь, как это выглядит? — через силу выдавил он, отвернувшись в сторону. — Будто я… будто ты… — Будто я тебя люблю? — Мидей выпустил его, переводя дыхание. Его голос прозвучал низко и по-страстному хрипло. — Будто не мог перестать думать о тебе, даже на поле боя, даже когда стал богом ради трона, и когда отказался от всего на следующий же день? — Перестань. Не говори так. — Но это правда. Мои чувства к тебе порождают несмолкающий раздор в моем сердце. Этот раздор дает мне сил возвращаться с того берега. И ждать, как я и обещался. — Кх-ха… Он застонал снова, подтаскивая Мидея за волосы обратно к себе. Из грозного воина, внушающего страх всем цивилизованным охемцам, Мидеймос мог бы в одночасье превратиться в посмешище, стоило бы им однажды увидеть, как тот стоит коленопреклоненный у собственного престола. И все они бы жестоко обманулись в своих насмешках, потому что для Мидея это отнюдь не было минутой слабости — напротив, он строил на этом почтительном подчинении свою силу, доказывая, что может быть кем-то большим, чем просто воинственной горой мускулов. Бранной речи Амфореуса было недостаточно. Чем больше времени Анакса проводил с ним, тем громче все внутри ломалось и до боли щемило где-то под пустыми ребрами. Вот и что ему было делать с таким невозможным Мидеем? — Красивый, — озвучил он одно-единственное слово, задержав пальцы на щеке, прямо напротив алой царапины. Глухой урчащий стон в ответ получился просто восхитительным. Анакса почувствовал его в первую очередь именно внизу, тягуче вибрирующим в чужом горле, прежде чем услышал ушами. Потрясающе. Со вздохом он закрыл глаз, позволяя окружающим руинам пропасть в мутной дымке, и слегка сжал челюсть Мидея двумя пальцами, как поводьями усмиряя его рывки до более медитативного, томительно-медленного темпа, от которого, ему казалось, он трескается еще сильнее, осыпаясь кусок за куском в вязкое блаженство небытия. Горячий язык, подчиняющийся его направляющей руке, отбирал у него самую возможность мыслить, анализировать что-то еще, кроме мягкого давления и скомканных звуков удовольствия — что, без сомнения, было очень приятно. Время от времени он нажимал большим пальцем в уголок над костью, как будто проверяя, насколько простирается его покорность. Мидей тут же склонялся вбок, задевая зубами чувствительную кожу, несильно, но достаточно, чтобы сбить дыхание у обоих. Анакса еще никогда не позволял себе настолько расслабляться, как на этом троне: его рот приоткрылся, глаз невидяще закатился к потолку. Удовольствие постепенно сгущалось, и он ощущал его густыми каплями, собирающимися у виска и скатывающимися вдоль шеи за воротник. Набрав в легкие побольше воздуха, он двинул тазом, со стоном вторгаясь практически в самое горло. Пальцы Мидея вцепились в его бедра крепче, горящие глаза распахнулись и заблестели. — …в порядке? — сипло спросил Анакса, удерживая косичку. Мидей моргнул. Анакса дернул за косичку еще раз, привлекая внимание. Тогда Мидей решительно сдвинул брови и провел языком вдоль всей длины, выдыхая и заглатывая назад одним широким движением. Анакса удивленно рассмеялся, и его бедра дернулись — захлестнувшая волна удовольствия практически перелилась через край, как в переполненной амброзией ритуальной чаше из Вихря сотворения. — Ха-ха-ха, другого я и не ожидал от доблестного воина! Он ухмыльнулся в ответ на подглядывающий за ним озорной солнечный блеск и толкнулся сильнее, больше нисколько не щадя самодовольную львиную морду. Мидей, не сдаваясь, прихватил его другой рукой за корсет, с боем возвращая право вести эту партию. Конечно, пусть он и старался, Анакса не мог ни в коем разе надеяться, что в физическом плане взял бы верх над неутомимым принцем, к тому же благословенным таким же упорным титаном. Вскоре порывистые ритмичные движения заставили его вжаться в трон и окончательно растечься по сиденью, до белеющих костяшек сжимая скользящие по гладким кристаллам кулаки. Ему оставалось лишь перейти на нечленораздельное поскуливание, прорывающееся сквозь стиснутые зубы, и позволить этой волне постепенно, мучительно накрыть его с головой. Он со всхлипом кончил, едва ли осознав этого, и упал назад. Пьянящий белый шум схлынул очень быстро, — совсем противоположно тому, как долго он подбирался к выстраданному оргазму. Отдышавшись и облизав пересохшие губы, Анакса приподнялся на локтях и взъерошил мягкую шерсть на затылке притихшего у его колен зверя. — Эй, — позвал он. Мидей перекатился на спину, прислоняясь плечами к трону и оставляя голову запрокинутой между его ног. Анакса, склонившись, оставил мягкий поцелуй на взмокшем лбу и проследил большим пальцем дернувшийся кадык на выгнутой шее. Мидей усмехнулся и спросил: — Ты устал? Анакса на минуту отвлекся, завороженный тем, как слова ощутимо формировались под бронзовой кожей челюсти, прежде чем оказаться на языке. Человечество в последнюю эру определенно стало забывать, каким уникальным даром словесности обладало, — иначе тот же охемский Сенат не стал бы тратить столько драгоценных слов на бессмысленную демагогию. — Анакса? — повторил Мидей. — А. Все хорошо. Он наконец оторвался от созерцания работы лицевых мышц, — все же, Мидей был бы потрясающим образцом для разного рода экспериментов, столь идеального образчика величия человеческой формы Кефал просто не мог создать дважды, — и в подтверждение поцеловал его еще раз. Таким Мидей ему нравился особенно: разнеженным, ленивым, наверняка где-то под сомкнутыми веками все еще нахально щурящимся, добившимся своего несмотря на крайне несговорчивую добычу. Анакса скользнул с объятьем ниже, вдоль его плеч, обвивая еще разгоряченную после всех усердий кожу прохладными руками и повторяя ладонями мерно вздымающиеся и опадающие алые линии до самой груди. Изначально он хотел только дать Мидею выпустить пар, но ударившее в пальцы сердце и сбившееся дыхание заставило его прижаться губами к красному уху. Он уже почти было прошептал предложение переместиться в спальные покои, — если Мидей, конечно, подумал о том, чтобы прибрать их заранее, а не как с обещанной библиотекой, — но тот вдруг вздрогнул и напрягся, оборачиваясь к другим дверям. — Погоди. Резко помрачнев, Мидей подскочил с места, вслушиваясь в ночную тишину. — Что там? Анакса сосредоточился — и тогда услышал тоже. Где-то в отдалении, наверное, еще только на подступах ко дворцу, потому что протяжный звук практически терялся в любом шорохе, надрывно гудел военный рог, фальшиво чихая медными взвизгами. Они оба замерли. Постепенно звук крепчал, — видимо, перемещаясь по дворцу со стороны главных ворот. К пронзительному рогу все чаще добавлялись обрывки нестройных голосов, выкрикивающих какие-то яростные кличи, из которых несведущий в кремносском Анакса мог разобрать только имя Никадора. Он перевел взгляд: губы Мидея дрогнули и разошлись в хищном оскале. — Отпрыски титана. Их привлекли огни, — бросил он и сделал Анаксе знак не двигаться. — Я разберусь. Жди меня здесь. — Твоя броня- Анакса потянулся за наручем, валявшимся неподалеку от трона. — Не надо, — он оттер рот тыльной стороной ладони и азартно рыкнул, расправляя плечи. — Быстрее справлюсь голыми руками. Тем более, потом снова придется снимать. Затянув пояс, Мидей наскоро прижал губы к его запястью и исчез в прилегающих коридорах. Анакса какое-то время еще слушал удаляющиеся шаги, пока до него не донесся издалека рев боевых кличей и звон оружия. Он откинулся на троне и зажмурился. Оставалось надеяться, что те големы действительно рассыпались с двух ударов, как Мидей рассказывал, — иначе он не мог ручаться, что к его возвращению его настроение не изменится. Тем более, что он уже чувствовал, как разделенное между ними тепло постепенно пропадало из разбитого тела, рассеиваясь в холодных кристаллах. Суровая реальность в очередной раз неумолимо напоминала, на каких гротескных условностях он еще держался за эту жизнь.

***

— …Спасибо, что хотя бы подождала, пока я застегнусь, — произнес он вслух с усталым раздражением. Ему даже не нужно было смотреть. Ухо и без того отметило слабый ветерок и далекий шепот листвы, похожий на старое священное древо в центре Рощи. Керкес, не изменяя своему обыкновению, объявилась за его спиной, как только он остался один — и он тут же пожалел, что напавшие монстры не дали ему удержать Мидея подле себя хотя бы чуть-чуть подольше. Он успел счастливо забыть, что это вездесущая богиня великодушно подарила ему временную свободу от своего присутствия, а не наоборот. Когда бы он уже избавился от этого непрошеного соседства! Он ждал этого момента с превеликим удовольствием, в чем и не преминул громко ее заверить. Керкес, правда, проигнорировала его слова. — Ты не рассказал наследнику Раздора. Почему? Анакса скривился. — О чем? — Моих сил не хватает, чтобы поддерживать наш симбиоз. Через пятнадцать дней это тело рассыпется окончательно. Твое сознание больше не сможет находиться в мире живых. Разве он не должен знать? — Это самое несексуальное, что я мог ему сказать, когда его голова была у меня между ног. «Кстати, я умру через пятнадцать дней, в следующий раз встретимся у реки душ?» Так ты себе это представляешь? Керкес обогнула трон и остановилась напротив. Ее слепое лицо со следами золотых слез ничего не выражало, но Анакса предположил, что она осуждала его несерьезность, — в истории еще не было замечено, чтобы боги хорошо понимали иронию и сарказм. Включая недавние пополнения в их рядах. — Оставь, богиня, — отмахнулся он. — Ты ведь бы поступила так же! Представь Разум и Раздор вместе. Ты не хуже меня понимаешь, что стремиться за горизонт и взвешивать последствия — бремя Разума. А судьба Раздора — принимать на себя все удары и черпать силы из этого горя. Разве не в этом была твоя загадка? В масштабе судьбы целого мира я по итогу ничем не отличаюсь от той жрицы. Она разбила сердце Никадору, а я… Анакса с тоской опустил голову в ладони, заглушая невольный стон. Голос сорвался. Признание давалось с трудом. — А я сделаю тоже самое с Мидеймосом. Этого не избежать. — Хм. Я верила, что ты непримиримый противник фатализма. А ты слово в слово повторяешь за наследницей ядра пламени моей Мнестии, которую ты еще недавно так яро уличал в отсутствии человечности. — Это не фатализм. Титан Разума, наверное, ты глупеешь, если не видишь разницы между мной и Аглаей? — Напротив. Как воплощение Разума, я не стесняюсь показать свою невежественность, если могу задать вопросы и чему-то научиться. Ты ведь разделяешь мою философию, разве не так, дорогой мудрец, назвавший себя Анаксагором Глупым? — К чему бы это! — процедил он. — Хорошо, допустим. Выкладывай, что у тебя на уме. — Ты спорил с наследницей Мнестии, что в ее глазах златиусы — всего лишь инструменты, и что она слишком погрязла в собственной божественности, оттого и верит, что каждый скован своей миссией. Объясни. Анакса досадливо цыкнул и поднялся, все еще отказываясь смотреть в лицо богине. Еще бы он оправдывался перед Керкес, словно та была его учителем, заставлявшим раз за разом повторять цепочки умозаключений, пока он сам не найдет в них ошибочное звено! — Для Аглаи мы все — лишь средства для возвращения ядер пламени. В том числе и она сама. Ей недолго осталось, если она продолжит следовать своему пророчеству, — он скрестил руки на груди и нехотя добавил: — Никогда не понимал, зачем ей это, но я признаю ее преданность. За тысячу лет она ни разу не изменила своим заблуждениям. — Чем твой поступок отличается? Разве ты не пожертвовал свой глаз, чтобы проститься с сестрой, свою душу, чтобы спасти Рощу, и свое сердце, чтобы сделать философский камень? — Я сделал все это ровно вопреки пророчеству. Трибиос изрекли мне: я преодолею вершины чистоты и вернусь к мукам разложения. Я же закопал себя в такую глубокую яму, что эти вершины сделались просто недосягаемыми. Ни одна школа познания не назовет мои алхимические опыты хоть сколько-нибудь этичными. Гениально, не правда ли? — Анакса вызывающе хохотнул. Неувядающая улыбка дриады никуда не исчезла, но движущиеся тени факелов упали так, что казалось, она исказилась в жалостливую гримасу. — Противоположности не обязательно отменяют друг друга. Ты можешь нарисовать две точки по разные концы листа, но поверни его другой стороной и поднеси к глазам, и точки сложатся в линию. Несчастное дитя, видишь ли ты свою жизнь как-то иначе, чем разменной монетой? — Не слишком увлекайся диалектикой, титан! Не важно, сможешь ли ты доказать, что я как последний лицемер поступаю точно так же, как и Аглая. Хотя я могу тебя заверить, что в отличие от нее, меня не интересует, чем живут другие златиусы, и мое саморазрушение — всего лишь мое собственное маленькое безумство. Керкес покачала рогатой головой. — И мы вновь возвращаемся к разговору, на котором нас прервали по прибытии сюда. По-настоящему большая глупость, дорогой Анаксагор, — это потратить время на споры со мной. Я всего лишь эхо, а ты — гениальный алхимик, чтущий принцип равноценного обмена. Твоя дорога сюда очевидно стоит больше, чем ты осмелился взять. — Хватит твоих игр! Говори прямо. — Ты добровольно связываешь себя проклятием Мнестии, если считаешь, что преемник Раздора не способен понять твои чувства, — произнесла богиня. — Что тебе говорит твое сердце? Анакса в бешенстве стиснул зубы. Керкес, конечно, снова без разрешения рылась в его голове, используя подсмотренное против него, — и к его еще большему расстройству, ее подлость работала. И после этого она имела наглость называть себя беспристрастным Разумом? — Как ты сама любезно напомнила, у меня его больше нет. Мое сердце сейчас в моей лаборатории, расплавлено и перековано в еще один алхимический ингредиент. Если мои догадки верны, то этот философский камень очень пригодится Кастории, когда придет время. Так что можешь спокойно назвать меня бессердечным ублюдком — и будешь физиологически права. — Про твое телесное состояние я знаю лучше тебя. Но как насчет сердца метафорического? Которое ваши рапсоды воспевают в поэмах? Такое не положишь в тигель, сколько не старайся. А раз так, оно все еще должно быть при тебе. Анакса резко повернулся к стене, будто хотел уйти — от нее, от разговора, от себя. Огонь в бронзовых чашах вспыхнул и потух от сквозняка, но сгустившийся сумрак все равно не помог ему скрыть то страдальческое выражение, с которым он заломил пальцы. Он долго молчал, вцепившись в подлокотник трона, как в последний надежный оплот, как будто ждал, что Керкес сама избавит его от этой гнетущей паузы. К Мидею у него было слишком много иррациональных чувств, — слишком много неучтенных переменных, мешавших смотреть трезво и следовать выбранному вектору. Это злило, доводило до щипавших ранок на искусанных губах, и более всего — попросту пугало. Какая-то часть его мозга бормотала, что он и правда предпочел бы оставить сердечные проблемы своему перерождению в какой-нибудь следующей жизни. У него оставалось так мало, слишком мало времени! — Ладно! — наконец горько гаркнул он, когда стало ясно, что иначе Керкес не перестанет его мучить. — Ты права. Я действительно глупец. Видишь, я могу это признать! — Я вижу, — усмехнулась она. — Я все ему расскажу. У меня есть еще один день, чтобы подарить ему, прежде чем я вернусь в Охему ради грандиозного финала нашей с тобой затеи. Но затем у тебя уже не будет права отказаться, титан! Ты поможешь мне добиться ответа от Кефала, во что бы то ни стало, ясно? Керкес, не теряя божественного достоинства, поклонилась. — Гении человечества способны творить удивительные вещи за один день, — задумчиво прошелестел голос в рое светлячков, которыми разлетелся ее исчезающий призрак. — Именно поэтому я выбрала вытащить тебя из могилы, мой дорогой мудрец. Подумай над этим.