Одна тихая ночь

      Дом встречает тишиной. Свет не погашен — верно, Арина снова где-то уснула со скуки. Надо бы её найти, думается Анастасии, приказать распорядиться об ужине. А об ужине ли? Голода она не чувствует, а вот окровавленное платье хорошо бы сменить.       Доковыляв до дивана, Анастасия об Арине уже забывает. Её мутит, мутит так, словно опоили водкой и провезли на хиленьком судёнышке через штормящий океан. Доктор прописал постельный режим и никакого напряжения. Кажется, ещё сказал, что ей бы сон и диету наладить, но к чему такие сложности? Подумаешь, схватила пулю. Не в ногу даже, не в живот, а в плечо — как Тарас пару недель назад. Та же царапина, только не вдоль, а вглубь.       Так что же ей сейчас нужно? Потушить свет, чтоб не бил по глазам. А потом? Ужин? Или всё-таки ванна? Ужин, ванна — один… перец. Да. Перец. Острый, как боль в плече.       Анастасия не двигается. Перед ней — остывшие пирожки бог знает с чем. Арина хорошая. Не забывает, что живёт не одна. Жаль только, что не ждёт. Ночь на дворе, Анастасия — от доктора, а до того весь день по улочкам бегала, по подвалам. Немного… участия бы не помешало. В конце концов, она так устала.       Или в ней говорит лихорадка? Доктор беспокоился, что её лихорадит. Ли-хо-рад-ка. От «лихо». Лихо — это про Тараса Петровича. Он ведь так от неё и уехал — лихо.       Анастасия оглядывает правый рукав. Рваный, весь в крови. Так домой и возвращалась — хуже ночного визита к Тарасу… Петровичу уже не будет. На руке — совсем свежая повязка, чистая, белая, со стороны и не скажешь, что рана под ней может жечься. А она жжётся.       Хочется услышать: «Куда вы опять полезли, Анастасия Андреевна?!», или «Дьявола на вас нет!», или что-нибудь ещё, главное — произнесённое таким знакомым голосом. Чтоб дрожал от сдерживаемых эмоций, чтоб отдавался в позвоночнике. А голоса нет, буди Арину, не буди.       Пройти в комнату на ватных ногах не составляет труда. Снять испорченное платье — уже сложнее, а на поиски Арины сил уже нет. На столе ореол света призывно ложится на пустые листы бумаги. Для чего она их приготовила? Почему вообще о них думает?       Сама не помнит, как садится на стул, как глушит свет, чтоб не резал глаза. Лучше не видеть слишком много. Что может написать человек в лихорадке? Только хорошее. Конечно, только хорошее, организм ведь думает, что умирает. Или только правду? А в чём разница, если правда — хорошая?       Напрягать правую руку — больно. Больнее, чем ожидалось от одной пули. Ничего, она и левой сладит. «Сдюжит». Так он говорил во всех её снах, содержание которых уже выветрилось из памяти вместе со всей горечью. Тарас славный. Славный, только не пишет, а у неё и повод подвернулся: новое крупное дело, раскрытое Васей Уховым.       Держать перо левой непривычно. Буквы кривые — настолько, что слов не разобрать. «Дорогой Тарас Петрович» — вот что надо написать. И почему три слова вдруг стали одним? Почему буква «П» теперь первая?       Взгляд затуманивается. Анастасия моргает. Бумага перед глазами снова проясняется, а по щеке стекает что-то щекотное, мокрое. Потом ещё раз, уже с другой стороны. Анастасия зачёркивает странное слово, начинает заново. В этот раз проще, хотя рука и дрожит. «Дорогой Тарас Петрович» всё так же крив и едва разборчив, но вполне очевиден. Дальше — о Васе, об Ухове. Только после «В» снова какая-то каша.       Анастасия щурится, вчитывается в написанное при слабом свете.       «Возвращайся». Чушь какая. Два резких росчерка — и чернила растекаются уродливым забором, как те, что косятся в деревнях. Неправильно это. Правильно — «вернись». Безапелляционно. Так, чтобы понял: его не ждут, его требуют.       Анастасия вновь смаргивает слёзы. Две падают на бумагу, оставляют тёмные круги. Пусть. Когда письмо будет в Архангельске, никто уже не разберёт, что помяли в пути, а что — высохшие слёзы. Только от этой мысли плакать почему-то хочется сильнее.