Плейлист, который никто не слышал.

Лея снова на крыше. Туда, где не больно быть собой — хотя телу больно буквально. Она с трудом поднялась сюда, карабкаясь, держась за перила, цепляясь за бетон, как будто хотела доказать себе, что может хотя бы выбраться. Холод пробирал до костей, но это было даже к лучшему — мороз немного глушил то, что происходило в теле. Боль была везде. Бок нылил, будто под кожей засело тупое стекло. Рука — не сгибалась полностью. Каждое движение отдавалось болью в ключице, в колене, в шее. Даже дыхание — казалось резче, чем обычно, как будто воздух стал тяжелее, гуще. Она сидела, как обычно, на краю. Свесив ноги. Обняв себя одной рукой, потому что вторая не слушалась. Щека пульсировала, а губа начала кровить заново от ветра. Она не вытирала. Перед ней — город. Сегодня он казался другим. Не добрым. Не равнодушным. А будто… в сговоре. Фонари светили тускло, как будто нарочно не замечая её. Машины ездили внизу, оставляя световые шрамы на тёмном асфальте. Окна домов — яркие прямоугольники, и в каждом — чья-то другая, нееё жизнь. Где нет синяков. Где спрашивают: «Ты в порядке?». Где слышат, а не просто слышат голос. Лея всматривалась в город, будто пытаясь выцарапать глазами хоть что-то похожее на себя. Мама. Мысль пришла сразу и стало отвратительно. Она ведь даже не посмотрела. Не заметила. Или… сделала вид, что не заметила? Лея вспомнила, как в ванной сдирала с запястья сухую кровь, как поднимала майку и смотрела на багровые пятна. Это что — слишком мало, чтобы заметить? Или недостаточно, чтобы волноваться? Она даже не знала, что хуже. Обида глухо сидела в горле, как гвоздь. Не потому что мама была злой. А потому что её не было. Она могла быть в квартире, на кухне, в кресле — но её никогда не было рядом. А ведь если бы я тогда не поднялась с земли… Она бы, наверное, и завтра не заметила. На экране телефона мигнуло сообщение. Мишель: спишь? Лея сидела, сгорбившись, как будто это могла бы быть защита. Как панцирь. В наушниках тихо шептала “Шиза — Бредишь” — голос певца звучал отстранённо, будто бы не из наушников, а прямо из её головы. Словно кто-то другой проговаривал её мысли за неё. “Мы перережем себе вены  прямо на пороге храма” Пальцы Леи дрожали — от холода, но она ответила. Лея: нет Мишель: ты где? Лея: на крыше. не могла уснуть. Мишель: как ты? Лея сжала зубы. Она так устала прятать всё, что внутри, за фразами вроде «нормально» или «пойдёт». Сегодня не могла. Просто не могла. Лея: тело болит. а внутри — ещё хуже. мне сегодня казалось, что я — человек, которого можно выключить, как свет в пустой комнате. Сообщение зависло в статусе «прочитано».  Лея отвела взгляд, а музыка в наушниках сменилась. “Ты — KSB music”. И будто кто-то незримый переместил акцент. С неё — на неё. “Ты вчера родился, а я  прошлым своим обожжён Я ржавая гильза,  ты любитель идти на рожон” Лея вздохнула. Сердце у неё будто дрогнуло от слишком точного попадания. Эта песня была — про Мишель. Про то, как та появляется из ниоткуда. Не спрашивает: «А зачем ты так одета?», «Почему не улыбаешься?», «Ты вообще нормальная?» Она просто есть. Экран телефона снова мигнул. Мишель: обернись. Дыхание — прервалось. Лея медленно обернулась. На крыше, в полумраке, стояла Мишель. В чёрной куртке, с капюшоном, запыхавшаяся, с красными щеками и мокрым от весеннего снега волосами. В руке — термокружка. В глазах — то, чего Лея раньше не видела: волнение. Настоящее. Не фальшивое, не поверхностное. Настоящее. — Ты… серьёзно одна сюда в таком состоянии полезла? — выдохнула Мишель. Лея ничего не ответила. Просто сидела. Смотрела на неё. Глаза слегка блестели, но не от слёз — от того, что кто-то пришёл. Что она кому-то важна настолько, чтобы не остаться сообщением на экране. Мишель подошла, села рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. Протянула ей кружку. — Там сладкий чай. Я знаю, ты не любишь, но… тёплый. Лея чуть усмехнулась. Неровно. Усталой улыбкой. — Спасибо, — прошептала она. — Это, наверное, лучшее, что мне сегодня сказали. Тишина больше не была страшной и Лея подумала: Иногда достаточно одного человека. Чтобы вернуть себе себя.