До луны и обратно

Разумеется, Изуру не должен был там появляться. Он и так затянул со знакомством с новым капитаном, а сегодня и вообще натурально сбежал, чтобы не оставаться в полупустых казармах, где его могли бы искать. Мог бы искать. Новый капитан. Чудесный благородный синигами, любитель всего изящного. Изуру подозревал, что его тоже относят к этой категории, к изящному. Поэтому какую-то по счету чашу сакэ он безотчетно постарался выпить так неизящно, как мог, прямо брутально, чтобы никто не подумал! Ничего чтобы никто не подумал. – Кира, ты что творишь! – Хисаги торопливо придержал бутылку. Оказывается, Изуру задел её рукавом, когда брутально грохнул чашей о стол. – А что? – начал Изуру с вызовом, а потом уже заметил спасенную Хисаги бутылку. – Ой, извини, я случайно. – Может, хватит тебе? Изуру знал этот тон. Эта забота в голосе обычно означала, что Хисаги уже достаточно набрался, чтобы начать вздыхать по лейтенанту Мацумото, но еще не может позволить себе нытье, пока не убедит себя, что достаточно сделал для собеседника. Про Рангику Мацумото слушать Изуру решительно не хотел, поэтому с легкой мстительностью перебил ставку картой повыше. Хисаги-то что, к нему вернулся его главный герой, его бессменный идол, золотой карп в его пруду, его дракон в чайном облаке, его ветер в бамбуковой роще – Изуру потянуло на поэзию, как всегда при мысли о капитане. Том самом, а не каком-то! – и жили они долго и счастливо, и растворились в тумане на крыльях журавля в один день. В общем, никакой Мацумото. Сейчас его, Изуру, очередь. – Не хватит, – по столу Изуру больше не бил, но Хисаги понял все по тону. – Я возьму вот и пойду его искать. Сколько лет нужно на перерождение, как думаешь? Вдруг уже пора? Да плевать, все равно пойду. Перерою весь мир людей, хоть сколько это займет! – Ну, так-то у тебя обязанности есть... – не очень уверенно возразил Хисаги и, наверное, сразу пожалел. – Были. Одна. Хранить капитана Ичимару, – Хисаги хотел что-то вставить, но Изуру завелся: – Да не нужен мне другой! Сказал, пойду за капитаном Ичимару, значит пойду! И проверю, если надо, каждого человека в мире живых! Из-за ширмы, разделяющей столы, показался край розового кимоно, а за ним и весь капитан Кёраку. – Шумно тут у вас, – меланхолично произнес Кёраку и, ни у кого не спрашивая, отодвинул ширму, чтобы и Джууширо было видно, и налил себе сакэ из их бутылки. – Прошу прощения, – Изуру и Хисаги синхронно склонили голову. – Ладно, ладно, – Кёраку миролюбиво замахал рукой. – Знаете, слышал я как-то легенду, что ни одной душе с рэйацу уровня капитана не попасть в мир живых. Это нарушает гармонию в мире, а у нас должен соблюдаться баланс, так что, лейтенант Кира, может, и нет смысла отказываться от обязанностей? Нельзя найти то, чего нет, верно? – Что... что значит «нет»? Куда же тогда попадают души с такой рэйацу? – В ад, – полувопросительно сказал Кёраку и налил себе еще саке. А ведь Изуру и заметить не успел, когда исчезла первая порция. – В ад? – переспросил Изуру и сам испугался своего ужаса в голосе, так что тут же исправился и добавил спокойнее: – Туда, где грешники? – Это просто легенда, – вступил капитан Укитаке, и Кёраку живо закивал: да-да, легенда, не более того, Джууширо дело говорит. – Не стоит воспринимать её так серьезно, лейтенант Кира. Все, что мы делаем для тех, кого уже не спасти, мы делаем для себя. Может, зайдете ко мне как-нибудь на чай? Как же это все участливо, неужели он так жалок? Что они, крылья одного аиста, вообще могут понимать в чужой тоске! Ничего. Ничего. – Добрый вечер, капитан... – вдруг произнес Хисаги. Он смотрел прямо Изуру за спину, и можно было не поворачиваться, Изуру и так знал, кого там увидит. Кажется, его укрытие было не настолько тайным, найти его оказалось легче легкого. У Изуру вдруг все сложилось. Стало совершенно очевидно, что он собирается делать дальше, поэтому, когда он встал (чуть покачнувшись, заставив всех, включая «капитана», инстинктивно дернуться, чтобы его поддержать) и взглянул Оторибаши в лицо, он был тверд и спокоен. – Мне нужен ключ в мир людей. Можете выдать мне его завтра утром? Вот так, никаких вежливых обращений, никаких имен, никаких объяснений. А капитан Ичимару всегда говорил, что Изуру наглый! Эта бесцеремонность будто сделала Ичимару ближе, захотелось улыбаться, но Изуру сдержался. – Хорошо, лейтенант Кира... Раз надо... – растерянно ответил Оторибаши и пристально вгляделся Изуру в глаза. Что ты там ищешь? Там нет для тебя ни музыки, ни тишины. – Благодарю, – Изуру прервал взгляд и вышел в растущую ночь, одинокую и неприютную. *** Мир людей встретил Изуру одурительным запахом свежей выпечки и красной полосой рассвета над горизонтом. Вот надо ему было выйти прямо у пекарни! Какая-то бродячая собака замерла, почуяв неладное, и залилась лаем, глядя в пустоту. Животные чувствуют их присутствие. К Урахаре Изуру заходил всего несколько раз за всю жизнь, поэтому, честно говоря, немного заплутал и долго слонялся по городу, разглядывая витрины. Магазины по большей части были еще закрыты, Изуру совершенно забыл, что без гигая ничего не сможет купить, и всё вспоминал, как хотел однажды принести капитану Ичимару что-нибудь из мира людей. Ну, в подарок, по какому-нибудь случаю, или вообще без случая, просто... Как оказалось, Урахара совсем не был ранней пташкой. К его магазину Изуру вышел, когда солнце уже уверенно раскаляло серый сплошной камень – Изуру не знал, как он называется в мире людей, но нагреваясь, он издавал запах чужого мира, и сейчас это было приятно. Магазин Урахары, как и сам Урахара, еще спали. На пороге его встретила печальная девочка в переднике и сообщила, что господин владелец изволит подниматься не раньше одиннадцати утра, но если гость будет так любезен подождать, они будут рады предложить ему чай, кофе и одноразовый гигай. Изуру отказался. Не ждать – ждать он готов был сколько угодно, – а стеснять хозяев своими нуждами, и скромно присел у низкого столика в комнатке, куда его отвели. Почему-то казалось, что скромность увеличит его шансы. То, что Изуру собирался попросить, стоило дорого, очень дорого, и любой комфорт, даже стакан воды, словно отнимал у него право обращаться с такими просьбами, а страдание, напротив, перевешивало чашу весов в его пользу. – Вот уж кого не ожидал... – Урахара, зевая и потирая глаза, в ветхом домашнем халате и босиком, появился на пороге минут через сорок тревожного ожидания. Изуру немедленно собрался и выпрямил спину – а то расслабился уже, какое впечатление он может произвести в таком виде? – Доброе утро, прошу прощения за ранний визит, господин Урахара, мне очень неловко, я бы запланировал его позже, господин Урахара, если бы знал, что вы не готовы принимать гостей в такой час. – Да кто вообще готов принимать гостей в девять утра? – отозвался Урахара, и Изуру склонился в покаянном поклоне. – Ну, хватит, хватит. Чем могу быть полезен, лейтенант... Кира, так? – Просто Кира, – Изуру схватился за шеврон и повернул его в сторону, так чтобы смотрел назад и не был сразу виден. Мог бы и раньше догадаться это сделать, вот дурак! – Частный визит? – Урахара развернул веер и прикрыл им половину лица. Какой странный синигами, ведь после всей истории с Айзеном у него была возможность вернуться в сообщество душ, но он предпочел свою жизнь в маленьком дряхлом доме. – Любопытно. – Я... господин Урахара... мне... что вы знаете про ад? – Изуру уставился в столешницу. – Что он в каждом из нас? Но вы же не об этом, верно? Изуру выждал томительно долгие секунды, маленький ржавый муравей вскарабкался по ножке и прополз до половины стола. Урахара молчал. Пришлось поднять на него взгляд и заговорить самому. – Мне очень нужно туда попасть. Наверное, на его лице отразилась отчаянная темная тоска, воронка в глубине черного пруда, потому что и лицо Урахары изменилось. – В таком случае, вам следует умереть чуть больше, чем сейчас. Вы же лейтенант? У вас хорошие шансы оказаться именно там, куда вы стремитесь. Но позвольте спросить, для чего такая спешка? – Значит, это правда? После смерти души с сильной рэйацу попадают в ад? Я должен найти одну душу. И вытащить. – Что же это творится, – Урахара замахал веером, – я мог бы поклясться, что вы, мой дорогой, очень благоразумны, любому другому я бы уже сказал, что он полный идиот. В любом случае, не может быть и речи. Найти? Возможно, при очень удачном стечении обстоятельств. Вытащить? Невозможно. – Господин Урахара... – Изуру снова показалось неуместным и наглым смотреть ему в глаза, благо ржавый муравей нашел на столе крошку, – вы можете открыть Врата Ада? – Могу ли? Разумеется. Буду ли? Видите ли, Кира Изуру, в мире существует некое равновесие, довольно хрупкое, надо сказать, и если я сделаю то, о чем вы просите, это будет дорогой в один конец. Как только вы войдете в эти врата, – бах! – Урахара придавил пальцем муравья с крошкой, -вы нарушите это равновесие, и ничто не поможет вам это исправить. Ад не отпускает своих гостей, понимаете? Спросите себя, хочу ли я быть за это ответственным. – Я... – Урахара поднял палец, муравей был еще жив, крутился на месте, подволакивая заднюю часть тела, – ... все равно пойду. С вашей помощью или без нее. – Врата открываются в момент, когда умирает душа, не достойная нашего райского сообщества душ, – наверное, это была ирония, но тон Урахары оставался ровным и слегка менторским. – Или когда что-то имитирует дисбаланс в любом из миров. Забрав душу, врата закрываются. Если что-то вышло из них, что-то, равное по силе и значимости, должно войти. Вы вправе распоряжаться своей жизнью, как посчитаете нужным. Я с удовольствием посмотрю, – от взгляда Урахары стало не по себе, Изуру показалось, он понял сейчас об этом синигами больше, чем хотел бы. Попроси сейчас Изуру подробную инструкцию по открытию врат, Урахара вытащит откуда-нибудь перевязанный ленточкой пергамент со всеми расчетами и, вероятно, с введением, написанным специально для него, для Изуру, учитывая все его особенности. – Еще раз прошу прощения за ранний визит, – муравей на столе затих рядом с раздавленной крошкой. Здесь больше делать было нечего. Изуру поднялся, вежливо поклонился и у самой двери услышал: – Стоит ли он того, твой капитан? Изуру оглянулся. Урахара смотрел на него из-под своей полосатой шляпы, и в его взгляде было что-то неожиданно пронзительное. Слова были лишними. Изуру отвернулся и закрыл за собой дверь. *** Почему в десятом отряде вечно никого нет? Чем они все заняты? Никакой дисциплины. Изуру встретил сам капитан Хицугайя и проводил к лейтенанту Мацумото: «ты же не ко мне, Кира?». Конечно, не к нему, маленький серьезный капитан вообще вызывал у Изуру уважение, смешанное с противной колючей завистью и опасением. Изуру не забыл ту ночную встречу, когда дело закончилось дракой с капитаном Ичимару, он был там хуже беспомощного котенка, которого Ичимару подобрал по доброте душевной, если бы ему пришлось сражаться с воинственным капитаном Хицугайя, это было бы просто смешно. Вид лейтенанта Мацумото Изуру поразил. Она читала книгу. Не то чтобы он считал Мацумото неспособной к чтению, но как-то не мог поверить, что это действительно когда-нибудь случается. Впрочем, бутылка рядом на столике и полная пиала в свободной руке Мацумото примирили его с действительностью, сделали образ верибельным. – Кира? – она даже не поднялась, только опустила книгу, так что Изуру не успел прочесть название. – Я взял на себя смелость побеспокоить вас, Рангику, – Мацумото любила демократичное общение, если не сказать панибратское. У Изуру оно совсем не получалось, но после нескольких совместных вечеров за воспоминаниями о капитане (Мацумото упрямо звала его исключительно «Гин», а чаще «придурок», «идиот» или «кретин») с этим стало легче. – Взял, взял, – подтвердила Мацумото. – Я знаю, где он, я почти уверен, – Изуру смотрел прямо на нее, и вопрос «кто?» под его взглядом так и не родился. – Это не новость, Кира, мы все это знаем, – осторожно произнесла Мацумото, прикрывая книгу. – Я собираюсь пойти к нему в ад и попытаться вытащить. Если вам покажется уместным присоединиться, я... Договорить Изуру не успел, потому что на месте Рангику Мацумото вдруг оказалась разъяренная ведьма, призрачная любовница Оцую из «Фонаря с пионами», отчаянная злобная кошка. Сначала в Изуру полетела книга. – Да кем ты себя возомнил?! Затем пиала (Изуру пригнулся, осколки брызнули в стороны за спиной). – Не смей тревожить мертвых! Мацумото схватилась за узкое горлышко бутылки, но не швырнула. – Мальчишка, глупый мальчишка, на что ты его обрекаешь... Не надо, не ходи туда. Запал иссяк так же быстро, как вспыхнул, угас, как искра на сырой листве. Мацумото не плакала, но Изуру чувствовал, что пламя здесь не разжечь. И еще чувствовал, что дело не совсем в капитане Ичимару, наверное, она не готова была обречь на это себя и ненавидела Изуру за то, что он – готов, что для него эта ноша не так тяжела. Изуру знал все, что она может сказать ему, заранее: о непреложности законов мира, о естественном ходе вещей, о том, что надежда безжалостнее смерти. Раскрытая книга, залитая сакэ, лежала под ногами, и Изуру прочитал: На сухой ветке Цикада кричит, Зная, что это бесполезно* – Простите. И это был третий раз, когда Изуру покаянно поклонился и вышел за сёдзи более одиноким, чем вошел. *** Бродить по улицам в мире живых было провальной затеей с самого начала. К ночи мир живых опустел, люди попрятались от темноты в свои маленькие квартиры, в каждом окне Изуру видел силуэты, но и окна вскоре погасли, а затем вообще заморосил унылый безысходный дождь. Челка под ним вымокла, по ней, как по дождевой трубе, капли стекали за отворот косодэ. Изуру увидел себя в случайном отражении потерянным псом и застыл, вглядываясь в свое лицо. Что он здесь делает? Неужели действительно собирается встретить мертвого маньяка или убийцу? Или живого... Какая глупость, Изуру, живым маньякам нужны жертвы, в такую погоду и в такой час они не бродят по улицам, а если бы и бродили, каков шанс, что именно здесь и сейчас случится преступление? Как ты собираешься определить, раскроются ли перед человеком врата ада, если не увидишь все своими глазами? Вдалеке послышался вой сирены, тревожный утробный вой, пробирающий до самых костей: где-то случилась беда. Полицейская машина пронеслась рядом, окатив Изуру водой. Какой же ты идиот, Изуру! Зачем искать преступников на улицах, когда их давно нашли за тебя? Изуру шагнул в сюнпо – машина не успела далеко уехать, а через пару кварталов вообще остановилась. Полицейские поднялись на второй этаж многоквартирного дома, Изуру следовал по пятам, но в квартире его ждало разочарование. Никаких преступников здесь не было: семейная ссора, соседи пожаловались на шум, но к приезду полиции все уже стихло. Однако стратегия работала. Изуру даже не заметил, как закончился дождь и из-за облаков вышел острый сияющий месяц. Изуру не везло: случайно сработавшая сигнализация, обнаруженная после долгого отъезда кража, спящий в парке бродяга. Уже светало, когда полиция выехала в старый деревянный дом на окраине: пьяный приятель набросился на друга с ножом. И только тогда Изуру увидел в своем плане изъян. Все это представлялось ему иначе. Его можно понять! Еще днем раньше он знал про ад не больше любого в Готэй-13 и не собирался туда идти! В его голове он случайно натыкался на призрака-убийцу в темном переулке, героически разрубал пустого, пришедшего по его душу, а может, даже спасал случайную жертву, ведь вряд ли мертвый убийца перестанет быть убийцей из-за незначительного факта физической смерти, наверняка нападет на мирного призрака поблизости. А потом все просто – обряд, и вот Врата Ада пробиваются сквозь пространство и затаскивают его к себе. Но все участники рассветной драмы были живы. Над нападавшим должно будет свершиться правосудие, затем его, наверное, заключат в тюрьму, но он все еще будет неминуемо жив. Глупый, глупый Изуру, правильно говорила Мацумото, кем ты себя возомнил? Нужно было сразу отправляться в тюрьму, в камеры к пожизненно заключенным или к смертникам. Если бы Изуру был уверен, что человек перед ним забрал множество чужих жизней, смог бы он забрать его? Ради капитана Ичимару. Да. Да. Изуру бы смог. Но вершить суд над человеком, ранившим другого? Вдруг он просто защищался? Да и где Изуру собирается вершить этот суд, в полицейской машине? Изуру взглянул в рассветное небо – месяц лежал на боку в облачном одеяле. Месяц смеялся над ним. Тем самым беззвучным смехом, который Изуру хотел хоть раз услышать снова. Вдалеке снова слышался вой. Как живые умудряются под него спать? Раненый друг неожиданно забился в конвульсиях – помощь мчалась изо всех сил, но Изуру уже видел, что она опоздала. – Здравствуй, – вежливо произнес Изуру призрачной оболочке, дымной медузой отделившейся от тела, – Пожалуйста, не двигайся, все будет быстро, – и приложил рукоять дзанпакто к призрачному лбу. Кем бы ни был умерший, Изуру был ему благодарен. Ветер зашевелил верхушки деревьев, скрипнули старые бревна, где-то залаяли собаки – в небе зияла брешь. Не та, что бывает, когда нос меноса распарывает гарганту с пустотой внутри, эта выглядела иначе: ровная, горячая, слепая. Мгновение – и она закрыла собой смеющийся месяц, а затем наконец проступили контуры костяных ворот, створки тут же поползли в стороны, цепи змеями устремились к призрачному силуэту и потянули его внутрь. Изуру все стоял, вокруг забегали врачи, кто-то запнулся об Изуру и полетел на землю. Призрачного грешника больше не было видно, ад поглотил его, Изуру не успел даже моргнуть. Он правда собирается туда спуститься? Забавно, что для этого, кажется, нужно подняться в небо. Врата! Изуру спохватился в последний момент, когда между створками оставалась узкая щель. Как раз для того, чтобы Изуру успел пройти. Врата закрылись. Вот и первая удача. Мы в аду. Наверное, Изуру ожидал увидеть зеркало. Бесконечное отражение собственного эгоизма в сотнях, тысячах зеркал. Уродливое, как грязный футон. Это было бы правильно. Наверное, ему казалось, он будет здесь один, ведь вечное одиночество, в котором ты снова и снова видишь свое ничтожество – худшая из мук. Если бы он лучше слушал рассказы ребят из Готэй-13... говорили, что существует ад для тех, кто устал, и ад для тех, кто сражается, но что это значит, Изуру начал понимать только сейчас, стоя у бесконечного белого лабиринта, полного фигур, когда-то имевших человеческий облик. Фигуры слонялись по лабиринту, тыкаясь в стены, как кроты, сидели, лежали, смеялись, кричали, качались из стороны в сторону, словно тростник на пруду. Изуру не мог сделать ни шага. Вдалеке мелькнул хребет исполинской рыбы – так Изуру обозначил для себя это существо. А потом еще один, и еще, сколько же их тут! Там, где появлялся хребет, становилось чисто и пусто – точечки далеких фигур исчезали. Изуру уже понимал, что увидит, но безволие и ужас приковали его к месту, пока огромный рот не смел «тростниковый лес» прямо перед ним. И тогда Изуру побежал. Через все лабиринты, через пустые коробки собственных мыслей, через одержимость глупыми идеями, по белым траурным полотнам разбитых надежд, пока не провалился в вожделенную тьму, куда-то на самое дно, потому что именно это привело его сюда. Темное дурное вожделение, уродливая изнанка упрямого сознания, смерть, смерть, желание, отчаяние, смерть. И дурацкий цветок календулы на плече. – Если ты здесь, отзовись, – все, что Изуру видел вокруг – бесконечные кратеры с мутной жижей и острые пики одиноких скал. Он не заметил, как мысленно перешел с капитаном на «ты», не имел понятия, где оказался, никаких гарантий, что капитан Ичимару здесь, как он вообще мог поверить какой-то легенде? Это же безумие. Полное безумие. Кажется, ад уже запустил в него свои щупальца, слева в груди было холодно, сознание сделалось мутным и тяжелым, как обида, как утро после расставания. А потом пришла она. Огромная река Вины растеклась по венам и увлекла Изуру за собой. Ни берегов, ни ориентиров, ни неба, ни земли, только черные воды. В отряде его уже хватились, всю жизнь он хотел быть полезным, он хотел быть достойным, не причинять неудобств, приносить на могилы родителей достижения, как на алтарь, он всех подвел. Его даже не смогут найти, что он сделал в жизни? Капитан Ичимару мертв, Хисаги, Абарай, другие лейтенанты, все, кто был ему дорог, почувствуют свою вину. Не удержали, не смогли, не заметили. Отряд остался без лейтенанта, новый капитан разочарованно смотрит в пустое небо, Мацумото не находит себе места, неужели все, кто мог её понять, должны её покинуть? Воды реки Вины принесли с собой исполинскую рыбину. Изуру заметил ее, только когда она распахнула свой огромный рот. По большому счету, ему было уже все равно, но инстинкты заставили его тело рвануть в сторону. Он снова побежал, не разбирая дороги, ноги вязли в тяжелых водах, и рыбина уверенно нагоняла его, пока не загнала в тупик у мутного склизского болота. Черная жижа или оскалившийся рот? Изуру закрыл глаза и повернулся к пасти лицом. – Разве у тебя нет меча, Изуру? Изуру думал, что если... что когда... что если увидит капитана Ичимару, бросится на него, прижмет к себе, попросит прощения, признается... да во всем признается! Что если.. что когда... что если услышит его голос еще хоть раз, сможет сделать, что угодно, плевать будет, что вокруг, больше никакого страха! Что защитит его от всего на свете, укроет собой, заберет, положит за пазуху, как птенца или котенка! Колени подломились сами собой, Изуру осел на землю, будто сверху упала бетонная плита. – Я спрашиваю тебя, Изуру, разве у тебя нет меча? Вокруг не было ничего. Ни оскалившейся пасти, ни реки, ни даже скал, окружающих кратер, в которые Изуру загнал адский страж. Только пыль в воздухе и очертания Ичимару, белые, как морок. – Капитан... – Изуру не узнал свой голос. – Капитан! – На тебе нет цепей, что ты делаешь здесь? – Капитан Ичимару! – Как долго ты здесь пробыл? – Капитан Ичимару... я... за вами... Шаг – и рука Ичимару гладит по голове. Такая холодная, что обжигает. – Такой старательный, такой хороший... – Ичимару рывком поставил Изуру на ноги. – Пойдем, покажу тебе наш курорт. Вот здесь – онсэн с минеральной водой – Изуру повис над черной жижей, пока капитан не дернул его назад. – А там, – кратеры вдалеке, – увеселительные мероприятия для гостей. А в той стороне, – Ичимару махнул белым рукавом на горизонт, и Изуру разглядел приближающееся грязное облако, – лечебные процедуры. Они, кстати, уже скоро. – Капитан... я найду выход! Он даже не понял, что произошло: вокруг поднялась пыльная буря, в один миг, будто над головой опрокинули коробку с пеплом. Изуру стоял в сердце бури, словно памятник, и только когда перед лицом мелькнула сталь, начал осознавать. Вот как исчезли скалы... капитан просто разнес их мечом. Их и все, что вокруг, на десятки километров. Он был в ярости, большего бессилия невозможно было представить. Пыль начала оседать, Ичимару стоял в ней, такой же бесконечно белый, и тяжело дышал. – Кем ты себя возомнил? У Изуру заныло сердце, уже не ледяное, как раньше, а то самое, настоящее, горячее и большое. Почему, почему они говорят одно и то же? Неужели Мацумото права, неужели он сделал только хуже? – Думаешь, перед тобой добренький капитан? Думаешь, я не оставил бы тебя здесь, не заменил себя тобой, чтобы выйти? Ты слаб, Изуру, и потому бесполезен. Одна душа не равна другой. – Значит, я просто останусь с вами! Вы больше не будете один! Никогда, слышите? Плевать, что вы об этом думаете! Линия горизонта неумолимо приближалась, Изуру уже угадывал очертания исполинских рыбин, но это его больше не волновало. Какая разница, если придется существовать в пустой коробке тоски, он живет в точно такой же с тех пор, как капитан Ичимару покинул его мир. Разве что цикады там поют по ночам и выпадает роса. Но между цикадами и капитаном выбор очевиден до смешного. И пусть он его ругает, правильно ругает! Пусть ненавидит, если хочет! Пусть убьет. Пусть называет бесполезным и не разговаривает, пусть тоскует по другим, только бы знать, что он рядом. Только бы верить. Только бы не отпускать. – Выхода нет. Я не пошел бы с тобой, даже если бы мог. Убирайся. Капитан не улыбался. Честно говоря, он не улыбнулся ни разу с момента, как Изуру его увидел. Смерть стерла с его лица маску, и, наверное, он думал, что без нее кажется злым, уродливым, отвратительным или чем-то в этом роде, но Изуру он вдруг, прямо сейчас, перед ним, с грязным облаком ужаса за спиной, разрушающим все вокруг обезумевшим мечом, бледным и ненавидящим себя, показался беззащитным. Голым, как неоперившийся птенец. – Я не могу, капитан, – Изуру стало так легко. Он знал это с самого начала, про билет в один конец, про свое решение, про то, что возврата нет, потому он его и не продумывал. Просто боялся сказать об этом прямо: – Врата закрыты. – Ты же был у меня умненьким, – разочарованно протянул Ичимару. – Ты представляешь себе, сколько грешников умирает каждую секунду? Врата всегда открыты. Вопрос только где. – Я остаюсь, – твердо произнес Изуру, вставая между приближающимся строем адских стражей и капитаном. Лицом к Ичимару, хотя тот всегда учил его не поворачиваться к опасности спиной. – Нет, – Ичимару открыл глаза, и Изуру провалился в бесконечную снежную ночь. – Вокруг тьма, Изуру. В следующий момент ударило прямо в грудь, у сердца, ударило и потащило вверх. Изуру успел увидеть, как капитан белым пятном стоит и смотрит на меч, уносящий Изуру прочь, наколотого на острие, словно бабочку, а прямо за его спиной клубится и раскрывает огромный рот бесконечная пустота. В нос ударил свежий ночной воздух, и запели цикады, а затем вокруг и правда наступила тьма. *** Сначала Изуру увидел свет. Не свет в конце туннеля, а маленькие квадратики на стене, блики, рассыпанные солнцем, чтобы ни одно его дитя не заблудилось. Откуда-то запахло цветами, сиренью и розой, удушливо и сладко. Впрочем, в следующий момент стало ясно откуда. Из-за стены к решетке вышла лейтенант Мацумото. Наверное, стояла там все это время и ждала, когда изменится его рэйацу. – Очухался? Изуру приподнялся на локтях – двигаться было тяжело, но возможно. Последний (и первый, конечно) раз он оказывался в этой камере, когда поднял на Хинамори меч. – Рангику... – Тебя заперли до выяснения обстоятельств. Чтобы еще куда-нибудь не ушел. Капитан Унохана говорит, нашла на тебе остаточные последствия воздуха ада и... – И рэйацу знакомого дзанпакто, – закончил Изуру, когда она замялась. – Я видел его, Рангику. – Не хочу ничего знать! Молчи, – Мацумото отпрянула от решетки, будто это могло защитить от того, что она боялась услышать. – Но он страдает! Вы же пришли сюда, чтобы это узнать! – Он выбрал страдать с самого начала. – Даже если так! Я не брошу его там одного. Если бы вы пришли к нему... – Нет! – вскрикнула Мацумото. – Ты не понимаешь, что делаешь, Кира. Ты продолжаешь агонию, прекрати. Прекрати... – Нет, не продолжаю. Разделяю. – Если бы не решетка, я бы врезала тебе, знаешь? – Мацумото отступила еще на шаг. – Твой капитан дожидается, когда ты очнешься, со вчерашней ночи. Если бы он тебя не нашел, если бы не принес к Унохане, тебя бы уже не спасли, ты это понимаешь? – Вы правы, Рангику, – если бы Изуру мог сейчас встать и склонить голову, если бы мог открыть камеру и принять на себя удары, если бы не видел, как Ичимару исчезает в ужасе собственного сознания, он бы... – Но пока мы здесь, мой капитан в аду. Сражается с тем, кого не победить. И ваш тоже. Это был подлый удар, несправедливый, прямо по чувству вины, но Изуру всегда знал это о себе, вот такой он, только с виду старательный, примерный, умненький, талантливый, а внутри – бесконечно мелкий, готовый, если надо, отказаться от внешнего благородства. Вот капитан Ичимару это видел и не осуждал, а остальным знать не надо. Вообще-то Изуру совсем не хотел, чтобы Мацумото шла с ним туда, во всем Сэйрэйтэе сложно найти синигами, которого Изуру понимал бы меньше. Что в голове у этой женщины, чем она так важна, чем лучше любой другой? Почему он должен делить капитана с ней? Уродливый червь зависти ворочался где-то у печени, пробиваясь к сердцу, но что-то ему мешало. Наверное, потеря сделала Изуру взрослее, какое-то глубинное чувство настойчиво говорило ему, что ветер не удержать в руке, и что есть в Мацумото что-то, без чего не зашумит трава в этом поле. И если ему, Изуру, этого не осознать, если он не говорит на этом языке, наступит тишина, которую нечем прервать. – Гин мне не капитан, – сказала Мацумото тихо и тут же пошла прочь. Изуру почувствовал себя извергом, палачом в пыточной, надрезавшим заживающую рану. Прости, Рангику, ты не можешь перестать быть частью этой истории, даже если забудешь это имя. Но ты ведь не забудешь. Капитан Оторибаши пришел не сразу. Изуру подозревал, что какую-то важную роль здесь играла тактичность, будто он дал Изуру время, предпочел не беспокоить немедленно после разговора. Сначала Изуру принесли еды, затем свежую форму, потом его навестил медик из четвертого отряда и перевязал рану (стало существенно легче). И только после этого, мягко, но не бесшумно ступая по каменной кладке, Оторибаши подошел к решетке его камеры и протянул Изуру свечу. – Добрый вечер, Изуру, – голос Оторибаши звучал тихо и бархатно. Тоже мне, несущий свет. – Лейтенант Кира, – но свет принять, конечно, пришлось. Лицо Оторибаши немного помрачнело, но тон не изменился: – Вот как. Я думал, ты не хочешь больше быть лейтенантом. – Хочу, – выпалил Изуру и замолк. То, что ему хотелось сказать, переходило всякие границы допустимости. Наверное, все отразилось в глазах, потому что Оторибаши продолжил: – Я выразился неудачно. Думаю, ты не хочешь быть моим лейтенантом, – да что он, мысли читает? И этот акцент на «моим», так стыдно... – Я не хотел задеть тебя неуместным обращением. Изуру молчал, горячий воск сполз по свече и добрался до пальцев. – Можно, я войду? – спросил Оторибаши. – Вам не нужно меня спрашивать. – И все-таки я спрашиваю. Изуру кивнул, и дверь камеры открылась. Оторибаши сел на самый край кровати, и Изуру пришлось занять стул. В прошлый раз кровати здесь не было, неужели принесли специально для него, потому что он был без сознания? Какая забота, а он ведет себя, как неблагодарная свинья. – Твоя подруга выглядела очень расстроенной, когда вышла отсюда, – пространно начал Оторибаши. – Она не моя подруга. Это подруга капитана Ичимару, – как же неуместно это звучит... – Я хочу быть с тобой честным, Кира Изуру, – начал Оторибаши, и Изуру почувствовал новый укол совести. – Ты здесь, потому что твои действия в мире людей были сомнительны, а твои цели расходятся с целями Готэй-13 и... – он многозначительно помолчал и поправил вычурный манжет, – вероятно, с законами нашего мира. Мое сердце плачет, глядя на то, как этот прекрасный цветок увядает. Кажется, под прекрасным цветком Оторибаши имел в виду Изуру – свеча дернулась в руке, белесые капли художественно упали на хакама. – Я бы хотел от тебя такой же искренности. Скажи мне, ты действительно собрался пойти против законов мироустройства и вытащить Гина Ичимару из ада в Сообщество душ? Понимаешь ли ты, что за это придется расплатиться кем-то равным по силе, не говоря уже о сомнительном успехе всего мероприятия? Кем ты готов пожертвовать? – мерцающий огонек свечи делал Оторибаши похожим на неприкаянного призрака, печального и отрешенного, отражением угасающего пламени. – Я не знаю, что вам сказать, ка... – Изуру замялся. – Ты можешь называть меня Роуз, ни к чему эти формальности, – подхватил Оторибаши. Изуру прочистил горло и начал снова. – Я бы хотел его вернуть, но понимаю, что это невозможно. Моих сил и знаний недостаточно, но если бы я знал, как это сделать, не сомневался бы ни секунды. Вы... не понимаете... мы все в долгу перед ним... – вы не понимаете, я не хочу без него жить, сказал бы Изуру, если бы был смелее, но сейчас это звучало глупо и пафосно. – Нет, я не собираюсь этого делать. Я разделю его одиночество. Вам придется назначить нового лейтенанта. Прошу прощения за то, что не оправдал ваших надежд. – Значит, все-таки собой, – Оторибаши вздохнул, и огонек свечи затрепетал в тон его дыханию. – Простите меня. – Здесь не за что просить прощения. Порой музыка нашей жизни затихает, если слушатель покинул зал. Я не претендую на его место, но хотел бы, чтобы она продолжала звучать, пока мои уши слышат. Что я могу сделать, Кира Изуру, чтобы быть тебе другом? Или хотя бы не быть врагом. – Отпустите меня, – Изуру впервые взглянул на Оторибаши прямо. – Я готов ответить за свои поступки, но это только задержит меня на какое-то время, после я все равно уйду. – Мой дорогой Изуру, твои слова разрывают мне сердце. Я не стану тебя удерживать, но в ответ выслушай и мою просьбу. Я устрою тебе визит в печальные глубины ада, но ровно на одни сутки. Ты достаточно силен, чтобы продержаться там это время. Но когда сутки закончатся, обещай мне сделать все, чтобы вернуться. – Я... но почему? Зачем вы это делаете? Вы же совсем меня не знаете... Я... не могу дать такого обещания! – такого поворота Изуру не ждал, свеча дрогнула в руке и потухла. В темноте белело лицо Оторибаши, золотые волосы в свете взошедшей луны тоже казались белыми, будто вместе с остывающей свечой их оставило тепло. – Я знаю, что значит «терять», и не хочу писать реквием. Обещай мне, Изуру. – Нет, простите, нет, не могу, нет, это невозможно! – Так много «нет»... я не буду настаивать, но буду надеяться, что в нужный момент у тебя найдется одно «да». Господин Урахара будет ждать тебя через час у восточных ворот. Он с самого начала собирался его выпустить, уговорил Урахару Кискэ провести его своим путем, чтобы командование не узнало, что он выпустил Изуру из-под стражи, и открыть Врата Ада, чтобы Изуру не пришлось никого убивать?.. Кажется, Изуру уже задолжал Оторибаши больше того, что имел. Это было отвратительно, но ничего не меняло. – Пожалуйста, извинитесь за меня перед лейтенантом Мацумото. Я поступил с ней некрасиво, – долгом больше, долгом меньше... Изуру застыл в поклоне на добрых десять секунд, десять взмахов крыльев адской бабочки, и Оторибаши остался в камере один. *** По дороге к восточным воротам Изуру не встретил никого. Сэйрэйтэй будто вымер, его единственными обитателями и хозяевами стали сверчки, звенели тут и там, словно кто-то звонил в стеклянные колокольчики. Иногда к ним присоединялись кузнечики, эти стрекотали резко, словно кто-то идет по остывающим камням в деревянных гэта. Изуру несколько раз замирал, вслушиваясь, и искал взглядом фигуру в полосатой шляпе, но это были просто кузнечики. Он прислонился к стене, отделяющей Готэй от Руконгая, та была еще теплой, помнила лучи заходящего солнца, и наблюдал, как месяц плывет по небу, цепляясь за остроконечные крыши. – Хорошо спрятался, я еле заметил, – раздалось сверху. Изуру вскочил. – Я не прятался... просто... – Слушал стеклянные колокольчики? Красиво звенят, – Урахара сидел прямо на стене, покачивая ногой, и казался совершенно беспечным. – У тебя хорошие друзья, лейтенант Кира. Изуру хотел было сказать, что нет, никакие они ему не друзья, этого Оторибаши он вообще видел всего несколько раз, но не посмел. Стыдно и неправильно было теперь такое говорить. – Я готов, – сказал он вместо этого. – Жаль, жаль, – посетовал Урахара и проделал какие-то манипуляции, понятные ему одному. Прямо перед Изуру раскрылись сёдзи и взлетела, тяжело махая крыльями, грузная адская бабочка. – Но ничего не поделаешь, теперь не могу тебе отказать. Идём. И они пошли. Сначала по узкому темному коридору, совершенно пустому, хотя где-то рядом явственно ощущалась жизнь, будто сами стены обладали каким-то сознанием. Затем по ночным улицам города, пахнущего горячим металлом и чем-то химическим, как лаборатории двенадцатого отряда. А потом Изуру пошел один. Урахара только призвал тяжелые пламенеющие врата с гигантскими скелетами на створках. И напомнил, что откроет их снова ровно в это же время через двадцать четыре часа. По-отечески похлопал его по плечу и отошел в тень. – Я буду ждать ровно двадцать минут, на большее моих возможностей не хватит. Если ты опоздаешь, – Урахара помолчал и закончил весело: – Удачи в вечном страдании в аду! Он даже комично помахал рукой Изуру вслед, но Изуру почти сразу повернулся спиной. То, что осталось позади, его больше не беспокоило. Было немного жаль, что он не попрощался ни с кем, кто был ему дорог, но пример капитана Ичимару вдохновлял и тут: чем больше оставишь от себя, тем сложнее будет тебя забыть. Зачем все эти сцены расставания, все это лишнее. На этот раз Изуру внимания не привлекал, уверенно обходил стражей, словно просто возвращается домой знакомой дорогой. Белый лабиринт закончился, с подступающим приступом вины удалось справиться решительным прыжком в бездну: пока летишь и боишься столкнуться с землей, душевные метания отступают на второй план. Капитана Ичимару найти не удавалось. Изуру шел по бесконечной мертвой земле, заглядывая в каждый «онсэн», на каждую скалу, под каждый камень, но у этой земли не было края, по ней можно было блуждать вечность и никого не встретить, кроме адских стражей. Их Изуру много раз видел вдалеке и сразу менял направление. Он успел отчаяться несколько раз, воспрянуть духом, снова отчаяться, упасть в воды любимой реки, накрывающие виной с головой (в груди потянуло холодом, Изуру подозревал, что это зарождающаяся цепь, но не хотел смотреть), выплыть на звук стеклянных колокольчиков и запах сушеной хурмы. Капитана Ичимару нигде не было. Но скала вдалеке показалась срезанной, словно масло огромным ножом. Понадобился еще час, чтобы добраться до нее, еще один, чтобы дойти до места, где они встретились в прошлый раз, и неизвестно сколько (по внутренним ощущениям – вечность), чтобы среди обломков порубленных скал заметить мертвеца в белом, распластанного на земле. Но в аду невозможно умереть, все повторяется снова и снова, ты просто возвращаешься назад, пока не перестанешь воспринимать реальность и не станешь качающимся тростником белого лабиринта! Изуру так бежал к нему, что совсем сбил дыхание. – Так устал, Изуру, – Ичимару не повернул к нему голову, но, наверное, почувствовал? – Последний раз, когда меня сожрали, я переродился ребенком, представляешь? Было так легко. Раз двадцать сожрали. Или тридцать. Я даже вошел во вкус. А теперь вроде снова вырос? Скажи, вырос? – Выросли, – растерянно произнес Изуру, садясь перед ним на колени. – Ты лучше ложись, так стражи нескоро заметят. Думаю, еще раз десять, и все закончится. А может, и не десять. Может, всего раз. Ничего не помню. То есть нет, помню, но, знаешь, не хочу вспоминать. Помню, что Изуру – глупый лейтенант, но лейтенант чего? Помню, однажды в детстве поймал жука, огромного такого, с во-от таким рогом, прилепил ему на пузо плоский камень и покрасил в черный, чтоб незаметно. Никто не мог его победить, как такого опрокинуть, с утяжелением. Потом мальчишки догадались, пришлось убежать жить в другой район. – Капитан... – позвал Изуру, но Ичимару будто не слышал. Смотрел в клубящуюся мглу, заменяющую здесь небо, и в себя. – Девчонка еще была. Не Рангику, другая. Волосы белые, как снег. «Дурак ты» – сказала. И трус. А я и правда дурак и трус. Обидел ее. И Рангику обидел. – Нет! Да вы же... – капитан не слушал. – Мне холод всегда нравился, потому что среди снегов оранжевое дерево – как чудо. Идешь, а его далеко видно, и на каждой ветке – солнце. И под ним солнце. А если высушить, то как засахаренная белка, ну, рыжая такая, плоская... – Капитан, я... – Не буди меня, Изуру. Не надо, – попросил Ичимару, и Изуру схватил его за плечи и встряхнул, потому что чувствовал, как и его затягивает эта черная воронка, потому что не мог видеть капитана таким, это было неправильно, он представлял себе это не так! Он представлял, что вместе они смогут сражаться еще сто, триста, тысячу лет! Все это было невыносимо. – Отчет, капитан! Слышите? У меня отчет! – А? Какой отчет, Изуру? – капитан невидяще смотрел перед собой. Изуру вдруг заметил, что он опутан цепями с головы до ног, просто и цепи тоже белые, совершенно слились с его одеждами и только сейчас, когда Изуру потряс, неохотно отделились от хаори. – О вас, капитан. Обо мне. Обо всем! Знаете, когда я увидел вас впервые, вы шли за капитаном Айзеном, такой легкий, все время улыбались, я тогда еще не знал, что вы меня спасете. Помните, мы попали в ловушку, и вы появились в последний момент, вряд ли вы меня заметили, но я тогда думал, что если бы мог быть рядом с таким, как вы, стал бы самым счастливым на свете! А потом помните, как вы пришли за мной в четвертый отряд? Вы сказали: «Собирайся, Изуру, пойдешь со мной», а я испугался, как дурак. Подумал, что натворил что-то, что меня увольняют. Я потом письмо вам написал, но так и не отправил. Знаете, что написал? Что прощу прощения, что мне ужасно стыдно, что ваш будущий лейтенант не сумел проявить себя, что так отреагировал, что вы увидели, как мне страшно, что я недостоин, что я не оправдал, что я... – И правда глупый лейтенант. Разве я не говорил тебе прекратить извиняться и держать спинку прямо? Не говорил, Изуру? – Говорили, – на горизонте проступил сквозь мглу огромный хребет, и Изуру лег на землю, прижавшись к капитану, запоздало дурея от своей смелости, обнимая его поперек груди, убирая в стороны тяжелые цепи, освобождая от них плечи и шею. – Говорили, капитан Ичимару. Помните, я как-то разбил вашу чашку и залил чаем все документы? Я специально вообще-то... Стих вам написал и вложил в отчеты, а вы пришли такой расстроенный, злой, я попытался его вытащить, запаниковал, пришлось вылить чай и все переписывать... А вы сказали, что удивительно, как мне такими руками удается держать меч. И я еще неделю не поднимал на вас взгляд. – Вовсе не так я сказал. Я сказал, что удивительно, что тебе сегодня такими руками удается держать меч, потому что днем раньше тебе выбили плечо на тренировке. Я сам же и выбил, потому что хотел, чтобы ты не боялся на меня нападать. Но ты только парировал удары, совсем не атаковал и подпустил меня слишком близко. Никуда это не годилось, Изуру, нельзя в бою только защищаться, это провальная стратегия. – Правда? А я так старался заслужить прощение... долго еще подсовывал вам смешные новости и липучку из мира людей будто случайно получил. Ну, которой вы потом во всех кидались, она стала настолько грязной, что оставляла пятна на всем, чего касается... Только вы ничего не замечали. – Все я замечал, Изуру. Думаешь, можно не заметить, что твой терпеливый трепетный лейтенант из кожи лезет вон, чтобы тебе угодить? Только знал ли ты, чего хотел? Одобрения? Чтобы я сказал, какой мой Изуру молодец? Обещаний, что никогда не оставлю? Чтобы я был ему наставником, водил гулять под луной и тренироваться на рассвете? – Не знал, – Изуру нащупывал все новые и новые цепи под рукой и снимал их одну за другой. Капитан больше не безмолвствовал, капитан вспоминал, капитан больше не лежал безвольной куклой, его голос обрел живость, как ручей, очищенный от камней, и Изуру чувствовал, что на губах появилась знакомая улыбка – сквозь нее слова рождались легкие, словно весенние птицы. – Но теперь – знаю. – Что это такое Изуру говорит? Осмелел, да? Больше не боится сказать, как есть? Ну, хорошо, давай, мне очень интересно! – Ичимару повернул голову, у Изуру немедленно вылетели все слова. – Ну... я... – разумеется, Изуру начал мямлить, да почему, почему, почему он не может не попадать в эту ловушку, почему даже сейчас, на самом дне адских глубин он не может ничего с собой поделать, не может ничего противопоставить этой простой провокации? – Нет-нет-нет, не хочу слышать этот невразумительный бубнёж. Отвечайте по форме, лейтенант Кира. Давай, Изуру, докажи мне, что ты можешь, ты же хочешь доказать, верно? Так что же ты узнал? Чего хотел? Четко. Только главное. – Я. Хотел. Вас. – Изуру зажмурился, слова дались таким трудом, будто каждое – огромный булыжник, который Изуру закатил в гору. Хотелось ослепнуть ненадолго, чтобы не видеть выражение лица капитана Ичимару, чтобы понять по его дыханию, по тону, по стуку сердца, что он об этом думает. Так было легче. – Меня? – Ичимару издал короткий смешок. Можно ли провалиться со дна ада на еще большее дно? – И что же, теперь, значит, передумал? – Ичимару приподнялся, и цепи посыпались с него во все стороны и придавили Изуру к земле. – Н-нет, капитан, – выдохнул Изуру. Сколько же они весят, совершенно невозможно дышать. Или это не из-за них? Ичимару навис над Изуру, и дышать стало еще сложнее, и мысли снова повылетали, кроме одной: хочу. Ичимару наклонился к его уху и шепнул: – Я знаю, – и еще: – Я больше не буду останавливать тебя, Изуру. Довольно. Хочешь закончить свой путь здесь? Отлично. Хочешь провести остаток дней до забытья с бывшим капитаном? Твое право. Только спинку будешь держать прямо и говорить, чего хочешь, пока я не увижу, что ты усвоил урок и больше у нас не случится эротических непониманий. А теперь вставай. Через несколько минут здесь будут стражи. Интересно, сколько еще Изуру будет краснеть? Есть ли этому предел, сколько раз ему придется умереть после смерти, чтобы суметь с этим справиться? Им пришлось не идти, а бежать. И очень быстро, потому что Ичимару оказался прав: стражи слетелись на яркие эмоции, как грифы на мертвую тушу. Дважды Изуру почти упал в вязкое смоляное болото – капитану пришлось отшвырнуть его в последний момент. Почему-то он берёг его, несмотря на решение Изуру, несмотря на все его слова, а Изуру несколько раз кричал Ичимару оставить его, ведь ничего страшного, если его поглотят, если его засосет черное болото, это только первый раз, ведь будет еще много, десятки, сотни, тысячи, сколько там они смогут выдержать! Ичимару улыбался и летел, словно белая молния, и цепи летели за ним, будто невесомые, и казалось, он просто делает солнышко на качелях. А потом вынырнувший из мглы страж сомкнул челюсти, и Ичимару исчез за ними. Тогда Изуру стало жутко. Он вдруг осознал, что значит остаться одному в этом месте. Не на день, не на месяц, навечно. Он явно слабее капитана и сдастся раньше, а капитану придется смотреть, как он медленно превращается в собственную тень, уходит, оставляет его снова одного. Захотелось бежать. Ведь есть же и другие способы, он мог бы просто приходить сюда раз в неделю или две! А потом возвращаться в мир живых... Изуру спрятал лицо в руках, какие отвратительные, мерзкие, малодушные мысли! Ведь он же все для себя решил! Может, поэтому капитан Ичимару его берёг? Может, хотел оставить ему шанс? Может, подозревал, что так и будет, что Изуру не справится? Что ж, он ошибался. Нужно просто найти любого стража и позволить себя поглотить. Тогда он станет частью этого места, тогда пути назад уже не будет. Но кажется, стражам были интересны только грешники, специально по душу Изуру они не приходили, вокруг не было ни одного. После поглощения Ичимару они отправились дальше, обойдя Изуру, как какое-то дерево или кусок пейзажа. Где теперь их искать? Где искать капитана? Почему его меч такой неподходящий, если коснуться им цепей, они только станут тяжелее... Может, просто прыгнуть в черное болото? Как раз здесь Ичимару сожрали, будет довольно символично. Изуру взобрался на острый неровный край болотного кратера и взглянул на вязкую смоляную гладь. По ней тут же пошли пузыри, как в кипящем масле, особенно крупный вздулся – Изуру инстинктивно прикрылся рукой, не хотелось, чтобы он лопнул прямо ему в лицо. Но это был вовсе не пузырь. Изуру еще ни разу не видел, как происходит возрождение в аду, и теперь стоял, открыв рот, глядя, как из пузыря появляются белые одежды, а затем и весь капитан, снова окутанный цепями с ног до головы. – Что, Изуру, нравится? – кажется, Ичимару снова был зол. Наверное, приступы ярости и апатии случались с ним попеременно. Наверное, со временем апатии должно стать больше, пока вся жизненная сила не покинет разум. – Вы оберегали меня, – произнес Изуру. – Но больше не придется, – и шагнул вперед, в черное смоляное болото. Все случилось одновременно: Ичимару дернулся к нему, стараясь отбросить прочь. Серая мгла над головой разошлась, за ней оказался туннель, уходящий вертикально вверх. Сразу с нескольких сторон послышалось: Распадайся, Саканадэ! Ломай, Тэнгумару! Играй, Киншара! И наконец, Рычи, Хайнэко! «Пришли. Они пришли», – подумал Изуру отвлеченно, глядя как дзанпакто разрубают цепи на капитане Ичимару. И еще: «Она пришла». Кажется, она схватила Ичимару за руку, как только цепи упали в черную жижу, кажется, самого Изуру, ошарашенного и медленного, обхватил поперек груди Оторибаши – золотые волосы лезли в нос. А через минуту Изуру уже снова чувствовал воздух ночного города, наполненного машинами и бесповоротно спящего. На капитана Ичимару немедленно набросили какой-то плащ с капюшоном, он полностью пропал под ним, Изуру совершенно перестал его чувствовать. Мацумото стояла рядом с Ичимару такая же потерянная, как, наверное, сам Изуру. Урахара Кискэ оперативно сновал вокруг, и врата уже закрывались, пока полностью не исчезли, словно и не было никогда. За ними висел все тот же улыбающийся месяц, почти такой же, как в прошлой жизни. Оторибаши наконец отпустил Изуру и наскоро проверил его грудь, не осталось ли цепи, не придет ли адский страж, чтобы забрать его назад. У Изуру рвался наружу один-единственный вопрос. Почему? Почему?.. – Знаешь, Изуру, ведь нас тоже не должно здесь быть. Ни одного из нас. Ни Хирако, ни Лава, ни меня. Это так фальшиво... Почему законы нарушаются ради одних, но не нарушаются ради других? Не правильнее ли восстановить гармонию? Плохой настройщик и только он рано или поздно должен ответить за каждый испорченный инструмент, не так ли? Это временная мера, но порой время играет большую роль. Я бы пришел за тобой в любом случае, но не знал, согласятся ли остальные, сможем ли мы быстро организовать план, а уходить один ты был не согласен. Ты бы прятался от меня, если бы знал заранее, ведь так? Скрыл бы от меня свою мелодию. Хорошо, что у господина Урахары есть и следящие устройства и планы на любой... Он говорил и говорил, что-то объяснял, что-то просил, что-то советовал. Месяц лежал на небе серебряной монетой, втоптанной в темноту. Изуру не слушал. Ничего, кроме стеклянных колокольчиков. И никуда не смотрел, кроме как на фигуру в плаще. И надеялся только, что он тоже их слышит. *** К вечеру прошел дождь, хакама безнадежно промокли, пока Изуру ступал по влажной траве – к этому дому не вела ни одна тропа. Дождевые цепи еще блестели от воды, каждое кольцо, как звено ожерелья. И свет такой мягкий, будто вернулся домой после долгого пути и тебя ждут, нужно только отворить дверь. Едва видимый купол накрывал дом и пару метров вокруг, непроницаемый для духовных воздействий, но открытый ветрам и дождям. Чуть дальше был еще один купол, потому что капитан Ичимару постоянно играл с огнем и переступал незримую границу, и сердце Изуру ухало вниз каждый раз, хотя он, в отличие от капитана, знал и про второй. Впрочем, Ичимару наверняка тоже давно знал, его любопытная натура не успокоилась бы, не исследуй он каждый сантиметр территории. Он заслужил покой, но, кажется, совсем его не желал. Если бы только они могли замерить силу Айзена, чтобы рассчитать, сколько душ придется выпустить из ада, не нарушив равновесие, – но они не могли. И это значило, что адские стражи придут за Ичимару в тот же миг, как почуют его присутствие в любом из миров, стоит ему проявить себя, выйти без плаща и капюшона, скрывающего рэйацу. Был еще гипотетический способ, но Ичимару, кажется, убежденно саботировал всякую задачу по защите себя. Рано или поздно решение обязательно найдется, не будет же он сидеть здесь вечно, нужно было только подождать. Вообще-то Ичимару умел это прекрасно, просто не хотел, зато явно хотел позлить Изуру, посмотреть, как тот будет переживать и уговаривать капитана не рисковать, не быть беспечным, давить на совесть. Видимо, это его забавляло, делало его нехитрую пасторальную жизнь ярче. Ичимару помахал Изуру с энгавы, мокрый, будто стоял под дождем, и довольный. – Передачку принес? – игра в осужденного в последние недели вытеснила все остальные. – Ну какую передачку, капитан, вы не в тюрьме, – привычно отозвался Изуру. – Это вопрос философский, – он уже вытащил из корзинки тонкий, как пергамент, пласт лосося и увлеченно смотрел сквозь него то на догорающее солнце, то на лужу под дождевой цепью. А потом и на Изуру: – Смотрю, твой фонарь почти зажил. Помирились с лейтенантом Хисаги? Хисаги никак не мог простить Изуру его самоубийственную адскую интервенцию и первым делом по возвращении незатейливо врезал кулаком в глаз. И еще раз, в другой, когда они впервые попытались об этом поговорить. Ну, и еще парочку, наверное, для профилактики. – Вроде бы... Я не уверен. А как ваши дела с животной формой? – Изуру свернул неудобную тему. Способность Йоруичи до прецедента с Ичимару считалась уникальной, однако любой шедевр можно попытаться повторить, если понимать его суть. Ичимару – не без помощи господина Урахары и самой Йоруичи – понимал. Может, однажды его изучат настолько, что в Академии появится отдельный предмет, позволяющий талантливым студентам собственной волей перестраивать структуру рэйацу и этим менять форму. – Не получается, – протянул Ичимару, и уголки его губ поползли вниз. – Не знаю, Изуру, я, наверное, не способный, – вторую игру, в дурачка, капитан тоже любил. – Правда? А я только вчера видел подозрительного песца, наблюдающего за тренировкой отряда, – Изуру прищурился. Ведь опять же врет! – Ну, мало ли в жизни встречается песцов, да? – Ичимару игриво наклонил голову к плечу. – В моей – только один. Хорошо все-таки, что тогда, в аду, он шагнул в то черное болото. Да, хорошо. Теперь он всегда сможет смотреть Ичимару в глаза без стыда. – Ладно, Изуру, пойдем-ка в дом, – Ичимару бросил лосось обратно в корзинку, из которой тут же взлетела сонная большеглазая стрекоза. – Мы прервались с тобой на таком интересном месте в прошлый раз. Теперь придется начинать сначала. – О... о чем это вы? – Изуру почувствовал опасную перемену в тоне, и внутри сразу поднялся трепет, будто мошка в паутине. В доме царил полумрак. Ичимару повернулся внезапно, и Изуру, конечно, врезался ему в грудь. – Ну, даже не знаю... Может, о поцелуях? С этого обычно начинают? Возражения, Изуру? – Нет... – Изуру стоял и не мог двинуться ни вперед, ни назад. – То есть да! – Я посчитаю до трех, чтобы ты успел подготовиться. Раз. – Капитан И..чимару... но это же совершенно... я же не могу... мы... – Два, Изуру, – рука Ичимару у Изуру на шее. Настойчивая и прохладная. А шея горячая, как первое признание. – Подождите, вы же это не серьезно... тогда, в аду, мы были... я был... – Три. И только звон сверчка, словно маленький стеклянный колокольчик. *буддийский дзисэй (предсмертное стихотворение) беззвестного монаха. Фрагмент.