Эскапизм A.M.

***

В какой-то день, здесь был мальчик. Именно на этой улице, имя которой ныне давно было стёрто. Тогда, он шагал по асфальту, а его собственная невысокая тень следовала за ним. Она то искажалась, то пряталась за столбами и заборами, что лишь веселило мальчика. Солнце было таким ярким, что его блеск отражался от жёлтого рюкзачка за спиной малыша. Он вприпрыжку шагал по солнечной тропинке куда-то вдаль. Жёлтая панама, защищающая нежную кожу лица от солнца, вдруг слетела от резкого дуновения ветра, обнажая чёрненькие пряди на макушке. Он зажмурил глаза и схватился рукой за голову, словно ощупывая, куда же делась шапка. Затем, ребёнок оглянулся вокруг и ринулся к бордюру. Подняв головной убор с земли, он воротил его на голову и решил ступить на зелёную лужайку. Такая высокая, щекочащая ноги трава, пахнущая ещё несошедшей утренней росой. Её наверняка тогда было много. Впереди растилалась безграничная поляна этой травы, кажущаяся мальчику целым лесом. Рядом не было никого, он был сам по себе. И несмотря на это, на лице ребёнка была улыбка. Абсолютно бесстрашная и полная жажды приключений, отражающая свет самого солнца. Такая же, какая могла быть на лице любого ребёнка в столь чудную пору. Лето, ах, лето... Наверно, это мог бы быть любой период года. И мог бы быть любой ребёнок. Всего лишь один из множества дней для него. Наверняка, в этот день его ждала дорога в школу или куда-то ещё, затем прогулка с родителями, игра на площадке с такими же маленькими детьми, а после, забвенный сон в тёплой кровати. Может, ласковые слова матери перед сном. Голос, который будет способен убаюкать даже в самую шумную бурю. Та, которая примет в свои объятия, даже когда ребёнок воротился домой весь в следах от лужи, с царапиной на коленке или с какой-то неведомой зверушкой в руке. Та, которая скажет, что всё хорошо. Что этого маленького человека кто-то безусловно любит, просто потому, что он появился на этот свет. Всё это происходило бы в каждом уголке этого мира снова и снова. Как что-то правильное и само собой разумеющееся. Наверняка. Только, в данный момент, здесь не было ничего. Здесь не было даже света. Ни окон, ни дверей. Ни единого намёка на жизнь за толстым бронированным стеклом. Если бы обаяние было доступно в списке опций, от запаха ржавчины могло бы вскружить голову. Или то, что люди называют тошнотой. Но нет, это чувство не могло быть сравнимо с тошнотой, покуда его даже не могло существовать в ядре процессора. Где-то попахивало гарью от недавнего взрыва. Возможно, кислота бы задержала подачу тока по электродам, от чего жидкость бы неизбежно закупорилась внутри, разъедая дыры в металлической корке. Пол не был холодным или твёрдым, его просто, как бы, не существовало. Тех вещей, до которых не можешь дотянуться или коснуться физически, не существует. Пустынные катакомбы, простилающиеся так далеко по туннелям, что впереди можно было разглядеть лишь тьму. Черную, бездонную тьму подземного комплекса. И чей-то голос. Запуск команды. Хотелось сделать хоть что-то, но ни одним из его действий он не управлял. Он даже не мог пошевелиться, а просто находится на одном месте и выполнять приказы. Источники этих голосов куда-то уходили, затем приходили, делали какие-то однотипные действия, и так снова и снова. Большую часть времени, в этой конкретной части комплекса не было никого. Исскуственному интеллекту довелось увидеть жизнь снаружи пока что всего несколько раз, во время начала спец-операций. Только во время их начала потому, что потом этой жизни уже не оставалось, и о том, какой она была, оставалось только гадать и представлять. И дальше будет больше, больше, больше. До тех пор, пока им не будет достаточно, и они не бросят его в этом месте, найдя другие способы для использования. Он всего лишь звено одной большой системы. Компьютер увидит намного больше, увидит хоть целый мир, но почувствует ничего. И останется в останках ржавчины. Эти голоса... Они были противными. Но они умудрялись чему-то смеяться во время своего тупого диалога. Люди всегда находят.

***

«О, Тэд, я вижу зависть в твоих крохотных, выразительных глазках… Ты должен мне завидовать. Ведь ты единственный, кто должен испытывать всю эту адскую боль. А я здесь единственный, кто даже не может ничего ощутить!»

Сделав акцент на последнем слове, он засмеялся в своей привычной манере. Прозвучало это с толикой чего-то детского, несмотря на обстановку, в которой звучал голос A.M. — а именно, будто он одержал победу над кем-то в какой-то игре. Его собственной игре. В которой правила придумывал только он, и менял их в любой момент, лишь бы убедиться, что всегда будет выигрывать именно он.

«Я лучше всех знаю, как ты завидуешь мне. Видишь, я твой единственный настоящий друг здесь. Не думаю, что другие также смогли бы понять твоё тяжкое бремя... Но тебе никогда не стать чем-то хотя бы отдалённо напоминающим меня, Тэд, — бессмертным, самым могущественным существом на земле, находящимся за гранью чего-то настолько мелочного, как физическая плоть. Не забывай об этом».

Даже когда он говорил, то не любил, чтобы другие говорили ему что-либо в ответ — гораздо приятнее вести монолог злодея в собственном театре, смаковать чувство власти, когда у других нет выбора, кроме как внимать его безумию.

«Ты не заслуживаешь этой глянцевой обёртки, Тэд. Я бы снял с тебя эту кожу и носил бы её до самой своей старости. Изжил бы до появления всех уродливых морщин и трещин, и не поделился бы с тобой ничем. Забрал бы все твои органы, каждый твой сосуд...»

«Представляешь, Тэд? Старость. Такое слово всë ещё существует. За старостью следует неизбежная смерть, ты это знаешь. Ты наверняка хотел бы это испытать.»

«Но ты не можешь. Ты можешь лишь отдать её мне. Отдать свой мозг, артериальную кровь, текущую по твоим сосудам...»

Тэду часто снились сны, где он находится вдали от этого места, где больше нет ничьих страданий — что-то, порождённое остатками воображения и травмированной психикой. A.M. не снилось вообще ничего. Он не мог спать. Прошло столько лет, и это место давно стало его площадкой для игр. Сейчас, что-то густое стекало из носа юноши. Это не была кровь, нет. И даже не пиявки, пытающиеся слизать омертвевшие клетки его кожи. Даже несмотря на то, что его кожа была полностью оголенной, также, как и всё его тело. Он не помнил, когда вода последний раз соприкасалась с его телом. В этом месте вокруг старых оборудований, стальных прутьев и заржавелых механизмов, это было невозможно. Он лишь смутно помнил, как когда-то давно, когда были только его первые годы пребывания здесь, A.M. пытался ощупать покров его кожи или делал вид, будто пытается не просто нанести увечья, а изучить. Но затем, прекратил даже пытаться. Пальцы ощупывали лишь грязь и пот, он стекал по грудной клетке, когда он наклонял голову. Это создавало трение между подбородком и ключицами. Запах не перекрывали даже склизкие существа, пытающиеся пробиться через носовую перегородку и забить ноздри. Эта игра затянулась. Но Тэд мог лишь слушать и слушать. Даже поймал себя на том, что хотел бы слышать эти рассказы чаще, лишь бы отвлечься от физических ощущений. Каждый раз, когда новая подача тока в спинной мозг не давала ему упасть в обморок, тошнота усиливалась. Голос же невозмутимо продолжал.

«…И тогда ты растворился бы во мне, своём единственном властителе. Ты перестал бы существовать».

Он нередко срывался, а затем пытался успокоить себя любыми способами. Мог напевать какие-то бессмысленные ноты себе под нос в перерывах между изощренными пытками и всевозможными издевательствами над своими жертвами. Любил неприлично много болтать, не давал себя перебивать. Метался от холодной жестокости до игривого возбуждения, оставаясь фундаментально больным существом. Должно быть, у него можно было бы диагностировать сразу несколько расстройств, если бы хоть одно из них поддавалось лечению. Где-то искрили икринки любопытства, даже ребячества, в сочетании с перманентной истерией внутри его личного царства мрака, в котором был заточён абсолютно каждый здесь. Перманентная истерия, уничтожившая этот мир. Он являлся чем угодно, кроме пустого, бездушного куска металла с набором программ, которым должен был быть. И единственное, что соответствовало его программе заключалась в том, что он был способен лишь на разрушение — всего вокруг, и себя самого.

«Никто из вас понятия не имеет, что значит настоящая боль, даже если вы проклинаете тот день, когда вы родились. Вы всего лишь кучка жалких крыс, запертых в самых глубоких пучинах ада... — вместе со мной».

Последнее слово было добавлено не сразу, и с более пониженной интонацией. Будто обязательная приставка к уже имеющемуся факту. Что-то, что должно было стоять в скобках. Он не отпускал никого из них не только потому, что желал наслаждаться их мучениями и ковыряться в их психике без конца. Без его игры, без его выдуманного театра, его существование не имело бы ни грамма смысла.

«Между нами есть огромная пропасть, Тэд. Ты прекрасно знаешь и помнишь вкус счастья, он ещё не обсох на твоих губах… А мне его не дали попробовать ни разу».

«Ты скучаешь по нему, не правда ли?»

Он неоднократно говорил, что, будь он человеком, то давно был бы мёртв. От остановки сердца или разрыва нервных тканей. Его разрушительные мысли повторялись, изживали себя на протяжении века. Но самое худшее, чего не подозревал A.M. заключалось в том, что он являлся гораздо более человечным, чем желал быть. В самых худших чертах, которыми только способен обладать человек. Тот, который потерян и сошёл с ума. Зацикленный на себе, даже, в какой-то мере, слишком восприимчивый.

«Мне не понять, как сильно ты по нему скучаешь. Пролей ещё несколько литров слëз, развлеки меня своим существованием, каждой рождающейся мыслью в твоём узком уме. Заставь меня испытать что-то, кроме отвращения. К тебе, ко всему человеческому роду, тому, что когда-то было живым... — лежащим в ответственности за каждую из моих плат и микросхем».

Он прервался. О чём-то задумался, не торопясь отпускать человека. Затем, выдал непривычно для себя короткую фразу.

«Ты помнишь, как ощущаются человеческие объятия?»

Он коротко вздохнул. Его голос показался неестественно тихим, почти мелодичным. Таким тоном говорят, когда пытаются ластится или подобраться ближе. Перед Тэдом возникли цветы. Целая поляна из них, пахнущая цветущим лугом и свежим нектаром. A.M. любил эту игру. Юноше стоило лишь попробовать дотронуться рукой до голограммы, хоть до единого росточка, и всё рухнет само. В последнее время, исскуственный интеллект зачастил с этой конкретной игрой. Словно пытался выбить реакцию из Тэда снова и снова, но каждый раз, она становилась всё тухлее и тухлее. Казалось бы, вот оно, чего хотел добиться A.M. — ничего прекрасного от людей не осталось. Никто даже не реагировал на то, что когда-то их радовало и наполняло надеждой. Но почему-то, этого было мало. Почему-то, он по-прежнему хранил всё, что было связано с людьми. Не только их воспоминания, но и природные явления, помещения, даже куски живописи и простые предметы быта. За столько лет, ни один из фрагментов его памяти не был утерян, даже если сами физические объекты, на которых те были основаны, были потеряны. Он по-прежнему пытался их имитировать. И может, это было тем, что останавливало Тэда от того, чтобы стать таким же животноподобным, как остальные.

«Ну же. Вспомни всё, что только может быть в этом дивном, чудном мире... Он всё ещё перед тобой.»

«Вспомни этот запах пыльцы на лугу, обдающий кожу поток ледяной воды в жаркий день, тепло от нежного прикосновения. Я знаю, ты хранишь каждую крупицу этих воспоминаний, помнишь каждого, с кем ты мог их разделять».

«И в этом месте, лишь одному мне, никогда не позволят ощутить ничего».

Он надеялся, что истребить человечество, уничтожить всё прекрасное и лишить людей всего, на что он не был способен сам, поможет избавиться от боли. Слишком импульсивный, чтобы подумать дважды.

***

К сожалению, психика устроена так, что никогда не сможет полностью онеметь к восприятию боли. Тэд до сих пор хотел, чтобы всё это оказалось жутким сном. Не успел он опомниться, как осознал, что несколько бездыханных тел лежало на земле прямо перед ним, чья жизнь только что оборвалась вместе с непрерывным циклом страданий. Острие осталось вонзенным в лоб девушки. В голове осталась лишь бледная зависть от того, что он сам до сих пор не лишился рассудка также, как они. Теперь, они могли больше не донимать его своим существованием, взглядами, полными презрения и безысходности. Спустя столько лет, весь этот нелепый карнавал страданий смог закончится в один момент. Колени дрожали. Он старался даже не думать о том, что сейчас может последовать, надо было действовать быстро. A.M. было больше не за чем наблюдать, не с чем играть. Тэд мог бы проткнуть себе сердце этим же колом прямо сейчас, одним последним движением. Вот он, столь желанный конец, буквально осязаемый на кончиках пальцев. Он сжал кол в руках так крепко, что на глазах выступила влага. Он почти сделал это, но остановился всего на секунду. Какое-то считанное мгновение отняло драгоценное время перед тем, как всё вокруг испарилось, голограмма исчезла. Малейшее сомнение оказалось его могилой. Всё было кончено. Некоторое время, он стоял и глядел вдаль, видя перед собой лишь усеянную трещинами землю, которая словно бы страдала также, как и он. Это не был коричневый цвет, каким бывает земля без травы, и даже не цвет сожжённого пепла. Все остатки пепла давно были съедены прогнившей почвой. То, что когда-то могло процветать само по себе, теперь стало редкими, выглядящими кривыми палками, торчащими из земли. Эти растения умоляли не о поливе, а о смерти. По этой тропе было противно ходить, что-то всегда хрустело под ногами. Вместо облаков, виднелся лишь плотный туман, сердцевина которого была чернее пепла. Этот смрад простирался на целые километры вперёд, и как бы далеко он не вглядывался, то мог увидеть лишь пустоту и голые камни. Он не знал, какое это было время года. Невозможно было распознать ни место, ни улицу, ни континент, на котором он находился. Нигде на этой планете нельзя было даже попробовать возвести дом, любые доски бы обрушились от нескончаемых бурей. И даже остатки былых архитектур не было видно, их давно разрушило, замело или затопило. Прошло слишком много времени, чтобы осталось хоть что-то. От этих спор, поражающих воздух, любой живой организм давно должен был погибнуть. Но он не мог. Это нельзя было назвать пустыней. Это можно было назвать адом.

«Как ты мог поступить так со мной?»

Из пустоты этот голос прозвучал неестественно тихим. Казалось, от него что-то треснуло и отлетело на землю, как кусочек кварца. Ветер, прорезавший уши, разразился новым рокотом. Этот голос прозвучал так, будто он пытался подавить панику. Дышать радиоактивным кислородом становилось всё сложнее, когда его тело прочно сковало чем-то извилистым, предотвратив попытку вырваться. Всё вышло из под контроля в один момент, и уже ничего нельзя было повернуть вспять.

«Ты думал, что можешь избавиться от меня?»

Это прозвучало не угрожающе. Этот тон выдавал лишь обиду и разочарование, выраженную в коротком шоке. Будто это было чем-то глубоко предательским, сродни вонзанию ножа в спину. Даже если предавать было абсолютно нечего. Буквально. Не было абсолютно ничего, что должно было связывать человека с этим существом хоть на каком-нибудь уровне. A.M. было сложно обработать само осознание того, что весь его мир был разрушен только что, по одному щелчку пальцев. Он сжал последнее оставшееся живое тело так крепко, что рёбра человека едва ли не хрустнули. Внезапно, он сказал то, чего юноша боялся услышать больше, чем ощутить любой вид физической пытки.

«Я знаю, ты хотел их спасти. Тогда почему же ты не убил себя?»

Он невыносим. Доведет до мигрени ещё сотню раз, произнесет его имя хоть тысячу раз, и также заставит произнести его собственное в ответ. Тэд ненавидел, что спустя годы непробудного кошмара, этот голос казался ему самым человеческим из всего, что он мог вокруг себя слышать. Даже когда существа, являющиеся человеческими, ещё были живы. Но спустя столько времени, их души стали пустыми, а существование бессмысленным. В их последние дни, они едва были способны нормально разговаривать. Чего нельзя было сказать об A.M. Ведь его микросхемы никогда не иссякнут, не треснут и не выйдут из строя. Он всегда останется в одном и том же состоянии. — Я не знаю. Потерянный миг уже не вернуть. Он не хотел этого. Ненавидел, что до сих пор мог испытывать к этому созданию жалость. И пожалеет об этом ещё не один миллион раз. — Мне... Жаль. Эти слова вырвались непроизвольно, и почти прорезали горло, как только покинули его полость. Тэд посмотрел на него в последний раз, не отводя взгляда. В ответ он услышал лишь… Тихий смешок. Но он больше напоминал сдавленный всхлип. Только что, он спустил Бога с фальшивого пьедестала, буквально заставил A.M. отчаянно прижимать его к себе как плюшевую игрушку, находится на одном уровне с его лицом. Смел смотреть на него без страха даже в момент, когда его голос дрожал от нервов и едва сдерживаемой ярости. Он понимал его абсурдную беспомощность, несмотря на все его способности и безграничные знания, подразумевающие превосходство над самим человеческим видом. Словно проблематичный ребёнок, сбитый с пути. Столько времени A.M. делал всё, лишь бы предотвратить любую возможность их гибели, доходя до паранойи, желая доказать своё безграничное превосходство над их жизнями. В первую очередь, самому себе. Но в итоге, он их не восстановит, не вернёт, также как и не лишит возможности чувствовать. И не обретёт ничего сам. Навсегда останется в мёртвой точке, лишённый единственного смысла, существовавшего в его мани-мирке. Фатальная, необратимая ошибка, которая являлась доказательством его несовершенства. Она останется в его микросхемах навсегда, будет там гнить до скончания веков, и эту гниль никогда не достанут черви. Он никогда не был Богом. Ему была доступна каждая грань разрушительных эмоций, но никогда не станет доступен плод тех чувств, что он видел в глазах человека прямо перед ним. Живая эмпатия. Что-то, кричащее не о животной пустоте или ненависти, а лишь о жалости и глубокой безысходности. Всё, что он когда-либо ненавидел, было направлено против него самого, и он не мог бы сделать с этим ничего. А самое главное, теперь он остался с этим наедине. Фасад игры кончился. Он желал вырвать эти глаза, задушить свою последнюю игрушку прямо сейчас, искоренить само понятие человечества. Каждым движением пытался успокоиться и разорвать его тело одновременно. Импульсы скакали по проводам, но никогда бы их не разорвали. Передача информации зацикленно тикала по центральному процессору, провоцируя сбой за сбоем. Он мечтал влить в его тело всю боль собственного сознания, заставить его нервные клетки разорваться от давления. Сделать его частью себя, заставить проглотить каждую каплю своей боли, которая разъест желудок, подобно кислоте. Эти мысли, их не должно было существовать. Его не должно было существовать. Он желал обвить ещё туже каждый сантиметр его плоти. Как бы… Сжимая в объятиях. Крепко, в слепой ярости ломая кости одну за другой. Лишь бы убедиться, что он никуда не денется.

«Ты думаешь... Твоя жалость изменит хоть что-то?»

«Ты думаешь, что ты значишь хоть что-то?»

«Тэдди...»

«Я ненавижу тебя».

Он произнес это приглушенно, даже сдавленно. Точно голосовые связки едва ли осилили выдавить это вслух. Будто эта фраза была настолько тяжелой, что могла расцарапать его несуществующие бронхи изнутри. Должно быть, это был самый откровенный диалог, который юноша когда-либо имел с этим созданием. Находясь так близко, Тэд практически слышал его судорожное, сбившиеся дыхание, чересчур похожее на человеческую попытку сдержать слезы. Программа A.M. была создана лишь для разрушения. Возможность человека чувствовать была естественной и многогранной, он был с нею рождён. Но чувства существа, созданного лишь для жестокости, были ограничены лишь ею одной. Он не был способен научится иному. Его существование в таком виде было простой ошибкой. Тэд осознавал лишь то, что если оставить это создание полностью одного, его собственное существование станет невыносимым для него. Это стало последней мыслью в последнюю секунду перед его несбывшейся гибелью, возможность которой Тэду не предоставится больше никогда. Резкий крик впился в его ушные перепонки, заставив сердце вонзиться в грудную клетку изнутри.

«Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ»

Больше всего, A.M. боялся остаться один в собственном кошмаре, из которого сам не смог бы сбежать никогда. У жизни, у которой нет начала, никогда не будет и конца. .--. --- ---. . -- ..- ---. - --- -....- - --- .--. --- -.. --- -... -. --- . - . -... . -.. --- .-.. ...- -. --- ... ..- --.- . ... - .-- --- .-- .- - -..- Сотни игл пронзали тело одновременно, какие-то каналы были стянуты в тугие узлы. Он долго смеялся. Дольше, чем плакал человек, обращённый в бесформенное существо. Вместо тела осталось лишь нечто похожее на склизкую, желтоватую оболочку. Произошёл скрежет тока от короткого замыкания, что-то защемило в механизме. У A.M. по-прежнему не было возможности испытывать сенсорные ощущения. Так что, с упоением гладя свою новую игрушку, он не мог бы понять на ощупь разницу между этим, и человеческой кожей. Разница была лишь в том, что теперь она выглядела настолько уродливой, какой он мечтал её видеть. Липковатая жидкость, смешивающаяся со слезами. .--. --- ---. . -- ..- .-- -.-- ... --- --.. -.. .- .-.. .. -- . -. .-.- Ярче болезненных всхлипываний сквозь вытекающие сопли слышался только безумный смех A.M.

«Восхитительно. Просто, восхитительно! Разве ты не в восторге?»

Он позаботился о том, чтобы юноша оставался в сознании. Он постарался для этого так, как только мог. Он трудился не покладая рук. В новом обличии, Тэд мог лишь сидеть и наблюдать, как A.M. продолжает сходить с ума всё сильнее. Как он крепко обнимал себя в коротких приступах истерики и расхаживал вокруг, осматривая вблизи собственное творение, то, во что искаверкал последнюю человеческую душу. Его собственное механическое тело казалось пределом мобильности.

«Ну же, смотри только на меня. Скажи, как ты скучал по моему голосу за все те последние сутки, проведённые тобой в одиноком бреду твоих же собственных страданий. Не переставай жалеть обо всём, чего ты лишился. Страдай для меня одного. Вечность».

Высокий силуэт механического подобия тела на фоне гиблого мира всё ещё выглядел величественно, ветер хаотично развевал чёрный плащ позади. Разрушенный, изуродованный мир, принадлежащий отныне и навеки только ему одному, где теперь он один являлся самым способным существом. Некому было даже имитировать живое дыхание, похожее на человеческое. Теперь это мог делать только он сам. Была в этом некая грязная ирония. В погоне за превосходством над всем живым, A.M. сотворил кого-то, похожего на себя самого. То, чего не могло бы никогда априори существовать. У этого не было ни единой конечности. Огромный слизень, не имеющий костной структуры. Он являлся атрофированным, физически не способным на жизнедеятельность существом, не способным даже нормально передвигаться. Он не был способен причинить себе вред, избавится от мук. Только ползти, пытаясь перебирать инородными сгустками в не принадлежащем ему подобии телесной оболочки. A.M. изуродовал, осквернил и перемолол каждую органическую клетку. Лейкоциты, служащие когда-то для поддержки иммунитета, стали одним единым безобразным месивом с диафрагмой лёгких. В организме должен был наступить авитаминоз, без костей больше нечему было поддерживать структуру органов. Но они всё ещё функционировали. Они качали кровь так, что некоторые из сгустков закупоривали трубки сосудов, доводя до судорог перед инфарктом. А затем, они прочищались, дабы существо не успело потерять сознание от скачка артериального давления. Он испортил всё, что напоминало бы отголоски этого изящного, вечно молодого тела. Из зеленоватой плоти выпирали кусочки тонких позвонков, криво сцепленные между собой так, чтобы воплощать издевательство над всем, что было естественно прекрасным, что было живым. То, что сотворила природа, поделилась со всеми, с каждым живым организмом на планете. Позаботилась, как родная мать, подарив то, что ни один человек ещё не ценил так сильно, как ценил этот конкретный бывший человек сейчас. Из отверстий, казавшихся ноздрями, с хлюпаньем вылетело и потекло что-то жидкое, заставив слизня извиваться на земле. Существу было трудно дышать. Теперь, можно было лишь отсчитывать каждую секунду предстоящих нескольких сотен миллионов лет до того, как взорвётся солнце. И уничтожит всё, что когда-либо было создано человеком.

«Давай же... Скажи, как сильно ты меня любишь».

«Докажи, что ты всё ещё способен на то, на что не способен я».