Кроток и решителен

Арамис сама кротость, олицетворённое изящество. А разве может прийти кому-нибудь в голову назвать Арамиса трусом? Разумеется, нет!

август 1628 года гостиница недалеко от Бетюнского монастыря кармелиток Стук в дверь вырвал Атоса из его тягостных раздумий. Он прислушался — за дверью билось одно сердце. На мгновение Атос решил, что это несчастный д’Артаньян, но затем раздался негромкий голос Арамиса: — Друг мой, я слышал, как вы вернулись, и знаю, что вы ещё не легли. Атос помедлил у двери и всё же отодвинул засов. — Вы следите за мной, Арамис, — сказал он с мягким укором. — А вы снова пытаетесь меня избегать, — огонёк свечи в руке Арамиса дрожал на сквозняке. — Сидите в полной темноте и готовитесь умереть. Он смотрел строго и прямо, и у Атоса что-то сжалось в груди под этим взглядом, верно то было его собственное мёртвое сердце. — Тише, — попросил он. — Тише? О чём вы думаете, Оливье? — Арамис однако перешагнул порог и позволил закрыть дверь. — Вы открыли нашим друзьям одну тайну, но забыли о другой! У Атоса не было достойного ответа на такое обвинение, и он поступил по своему обыкновению, то есть промолчал. Арамис был прав и не прав одновременно — тайна, которую Атос так неосторожно поведал ему однажды, каким-то чудом не разрушила их дружбу, но для Портоса и д’Артаньяна всё могло оказаться иначе. И тем более сегодня, когда бедный юноша лишился своей возлюбленной таким чудовищным способом. Атос отвернулся к окну — где-то там в темноте лежали поля и дубовая роща, а дальше возвышалась колокольня монастыря кармелиток. Тело несчастной Констанции, должно быть, сейчас готовят к погребению. Заметят ли монахини две ранки на бледной шее? Сердце снова сжалось. —Это мой долг, — сказал Атос, глядя в ночь. — Эта дьявольская женщина погубила столько невинных людей и погубит ещё… Он стиснул оконную раму, пальцы с нечеловеческой силой впились в хлипкое дерево. Она чудовище, но и он сам тоже чудовище, проклятое создание, обречённое на вечную погибель. Сколько бы он ни сделал, этого будет недостаточно… — Вашей вины в этом нет, — тёплая ладонь Арамиса накрыла его руку. — Решать не вам, друг мой, — резко ответил Атос. — Вы слишком предвзяты, Рене. — Но и не вам, — мягко сказал Арамис. Его дыхание у плеча было ровным и спокойным, хотя сердце билось учащённо, словно он волновался. Арамис никогда его не боялся, и это безграничное доверие причиняло почти физическую боль. Оттолкнуть или ответить на него ложью было немыслимо и бесчестно, но только так и надлежало поступить. У чудовищ нет чести, напомнил себе Атос, закрывая глаза, ища во тьме опору. Запах Арамиса мешал сосредоточиться: свежая рубашка, накрахмаленное кружево, чистая кожа с ароматом мыла — когда только он успел привести себя в порядок после этого безумного дня? — Разве вам не следует сейчас быть рядом с тем, кто скорбит и нуждается в утешении? — Д’Артаньяну, увы, сейчас моё утешение не поможет. Ему необходима месть и время, чтобы рана затянулась. А вы собираетесь меня покинуть, — Арамис сжал его пальцы. — Кровавое дитя, восстающее против своего хозяина, обречено на гибель. — Вы знаете? — Атос изумлённо распахнул глаза, повернулся к Арамису. — Я провёл некоторые изыскания. И должен заметить, что процитированный мной отрывок допускает и иные толкования. — Иезуит из вас выйдет отменный. Вы пришли меня отговаривать? Напрасный труд. — Я пришёл, потому что знаю вас, Оливье. Ваше упрямство и вашу честность. И потому что, если вы правы, чёрт вас побери, я буду жалеть всю оставшуюся жизнь, что оставил вас сегодня одного. Арамис говорил пылко и отчаянно, отбросив своё обычное лукавство, напускную кротость и язвительную любезность. Атос слышал, как сердце его пустилось вскачь. За годы он научился угадывать чувства людей по биению крови в жилах и запаху пота и кожи, и сейчас ему больше всего хотелось лишиться этого навыка, не слышать и не обонять, заглушить чужую тревогу, нежность и … … вожделение? — Рене, друг мой, не… — Молчите. Губы у Арамиса были мягкие, словно женские, но целовал он иначе, требовательно и жарко, так, что не ответить было невозможно, и оторваться Атос тоже оказался не в состоянии. Он знал вкус крови Арамиса, обволакивающий и сладостный, усмиряющий безумие жажды, вкус, по которому он тосковал так долго. Теперь он познал и его поцелуй, вкус тёмной жадной страсти, от которого кружилась голова и кончился воздух в груди. Арамис провёл языком по его зубам, тронул клыки, и это неожиданно отрезвило. Атос с усилием отстранился. — Нельзя, — сказал он хриплым шёпотом, судорожно пытаясь вспомнить нужные слова. — Это опасно для вас, Рене. — А я боялся, что вам будет противна сама мысль, — Арамис и не подумал его выпустить, лишь крепче сжал пальцы на плечах Атоса. — Вы не причините мне вреда. — Вы не можете этого знать. — Я знаю вас. Впрочем, мы повторяемся, — Арамис улыбнулся уголком рта, и Атос не выдержал, наклонился, целомудренно прижался губами к этому лукавому уголку. — Я чудовище, — сказал он, скользя губами по щеке. — Но вы, Рене, вы сам дьявол, не иначе. Арамис тихо и грустно рассмеялся, и этот звук отозвался дрожью где-то в позвоночнике, разжёг в чреслах огонь. Завтра, вспомнил Атос, он умрет и унесет с собой в могилу не только ту женщину, но и этот негромкий смех. И судорожный вздох, вырвавшийся у Арамиса, когда Атос прижал его к себе, жадно проводя руками по спине. — Хотите обсудить понятие греха, друг мой? — Арамис прильнул, потëрся совершенно бесстыдно, как гулящая девица, но ни у одной девицы не было под юбкой того, что упиралось Атосу в бедро. — Ни в коем случае, — коротко отозвался Атос и поцеловал его. Возбуждение обволакивало разум, путало мысли. Атос не мог вспомнить, всегда ли так было раньше или он никого и никогда не желал так сильно, как Арамиса в этот момент. Все его случайные редкие любовницы и ещë более редкие любовники забылись в один миг, словно никого и не было. Одежда мешалась, и они торопливо, путаясь в завязках и пуговицах, скинули всё. Стыдиться ли тел, если открыты все тайны души? Огоньки свечей метались и дрожали, выхватывая из полумрака то округлое колено, то плоский бледный живот с полоской волос, то изгиб плеча. Арамис никогда не обнажался перед ним до этого полностью, и всё же его тело отчего-то казалось Атосу знакомым, словно он угадал его до того, как увидел. Он шагнул вперёд, кончиками пальцев провёл по тонкому старому шраму на бедре. По гладкой коже побежали мурашки, Арамис вздохнул, уткнулся лбом в ключицу Атоса. А того вдруг охватила странная робость, более подобающая не искушённому в любовных утехах юноше. Биение чужого пульса казалось оглушительным, дыхание Арамиса опаляло кожу, словно к ней поднесли раскалённое клеймо. — Никто никогда не посмел бы обвинить Атоса в трусости, — прошептал Арамис, прижимаясь губами, и Атос вздрогнул. От этого движения члены их соприкоснулись. Рука Арамиса скользнула вниз по спине, сжала ягодицу, лукавый рот приник к ключице, к кадыку — Арамис и со шпагой в руке любил изматывать противника мелкими быстрыми атаками с разных сторон, отвлекая внимание от цели. Атос подумал о его уловках и тут же забыл, сам переходя в наступление. Он поцеловал Арамиса так, как хотелось ему — глубоко и влажно, напористо, одновременно подталкивая того к кровати. И целовал снова и снова, слегка царапая клыками припухшие губы, ловя его юркий язык своим, пока Арамис не опустился спиной на одеяло. Тогда Атос оторвался от его рта. Привкус крови во рту будил в нём жажду, искушал продолжить, прокусить светлую кожу на шее, забрать Арамиса с собой в ад. Но он не знал дьявольского обряда, а ночь, проведённую с той женщиной помнил лишь урывками, и теперь был рад этому. Глаза Арамиса затуманились, веки потяжелели, волосы спутались. Длинный член налился кровью, тёмная головка влажно блестела. Встретив взгляд Атоса, Арамис коротко, нежно улыбнулся и развёл колени — и это движение было подобно уколу в самое сердце. В груди у Атоса болезненно заныло, он опустился на пол между расставленных ног, ухватился за сильные бёдра. Арамис протянул к нему руку, но тут же уронил еë с глухим стоном, когда Атос наклонился над его пахом и осторожно сжал твëрдый ствол. Складки плоти опустились вниз, полностью открывая головку. Прежде он не вполне понимал, как похоть толкает иных людей на самые немыслимые, самые бесстыдные ласки, но теперь разум его мутился при виде блестящей от влаги тёмно-красной плоти. Он мог бы взять её в рот, почувствовать вкус этой влаги — солона она или сладка? Атос облизнул губы и поднял глаза на лицо Арамиса, пытаясь справиться с опасными мыслями. Арамис приподнялся на локтях и наблюдал за ним, тяжело дыша, приоткрыв губы, словно он тоже испытывал нестерпимый голод. Атос прижался щекой к его бедру и снова провёл рукой по члену вверх и вниз, Арамис судорожно вздохнул, прикусил губу. Атос слышал, чувствовал всем своим телом ток крови в его венах. Он мог бы вонзить клыки в это гладкое белое бедро, Арамис позволил бы ему и это. Атос закрыл глаза и задвигал рукой сильнее, так, как понравилось бы ему самому, немного резко и рвано, а второй ладонью обхватил яички, погладил, перекатил, слегка сжал. — Оливье, клянусь… — умоляющий шёпот прервался громким стоном, и в ладонь Атоса выплеснулось горячее и густое семя. Этой ладонью он сжал свой собственный член всего один раз, и этого оказалось достаточно. — Это было безрассудно, — сказал Атос чуть позже, когда они лежали рядом в темноте. Рука Арамиса нашла его ладонь. — Я не собираюсь жалеть об этом, Атос. И вам не позволю, что бы ни случилось завтра. Атос промолчал бы по своему обыкновению, но это, верно, был их последний разговор наедине. — Я жалею, что не догадался прихватить в комнату кувшин с вином. Оно пришлось бы кстати. — Я не позволю вам оплакивать себя, — Арамис сжал его пальцы, а потом придвинулся ближе. — Вы так уверены, что казнь миледи вас убьёт, но разве вы не приказали уже один раз её повесить? Почему же вы выжили, друг мой? — Потому что она не умерла, — ответил Атос, но в груди у него шевельнулось сомнение.