Не могу получить удовольствие

      Тасянь-цзюню всегда было легко понять, когда Мо Цзунши начинал испытывать бесполезное чувство вины, чтобы позаботиться о Ваньнине так, как ему было нужно. Его бесило, что у уменьшенной версии его самого было гораздо больше времени на навязчивую идею их сердец, на саму причину их жизни. В отличие от большей части гнева, который легко приходил и уходил теперь, когда он был свободен от этого проклятого цветка, этот гнев медленно разгорался.       Из них двоих именно он больше всего ранил своего Чу Фэя, как в прошлой жизни, так и в этой, но он знал, что размышления об этом никому не принесут пользы, и меньше всего Ваньнину. Конечно, это было бесспорное дерьмо, но он также знал, что ему повезло вообще быть рядом с Чу Ваньнином после всего, что произошло.       То, что он был благодарен, что всё ещё может прикасаться к нему, не означало, что он не мог злиться из-за того, что у него не было больше времени, что он не мог заботиться о нём должным образом, как не мог, будучи императором, и эта вторая жизнь ограничивала его во времени. Тасянь-цзюнь научился справляться со сложностями, и это была одна из первых сложностей, с которыми он научился жить.       Несмотря на то, что Мо Цзунши думал о нём, Тасянь-цзюнь знал, что нужно Чу Ваньнину, и был готов без зазрения совести дать ему это. Мо Цзунши был слишком эгоистично ослеплен собственными чувствами, чтобы быть полезным мужем Ваньнина; хорошо, что Тасянь-цзюнь был здесь и вмешался до того, как его Ваньнин начал теряться в сомнениях или вялой растерянности, поскольку был слишком смущён, чтобы высказать то, что хотел.       Неужели Мо Цзунши этого не понимал?       Как бы то ни было, он обдумывал свои варианты, пока готовил для них ранний ужин. Все дела по дому были переделаны в течение дня, так что Ваньнину не о чем было беспокоиться.       Еда была приготовлена по вкусу Ваньнина, и в ней было много сладостей, чтобы он мог отвлечься.       Ему нужно было оставить Ваньнина наедине с ужином, пока он собирал вещи, которые планировал использовать этой ночью.       Он будет любить Ваньнина так, как только может, будет относиться к своему любимому Чу Фэйю так, как нужно, и будет наслаждаться не только тем, что получит, но и тем, что даст. Он не мог сказать, какая часть его возбуждает больше.       Это было ещё одним преимуществом того, что он избавился от проклятия. Он никогда не расстанется с Чу Ваньнином, но он находил радость в том, чтобы заботиться о нём, а также утолять свой ненасытный голод по этому мужчине.       Его Ваньнин получит всё, что ему нужно и чего он хочет, и Мо Цзунши не сможет его остановить.

***

      Чу Ваньнин мог сказать, что Мо Жань что-то замышляет. Он никогда не был особенно проницательным, и его прежняя тираническая личность никогда не интересовалась этим. Он не знал, хотел ли Мо Жань чтобы он увидел, как тот планирует их вечер, и отвлёкся на предвкушение, или ему действительно было всё равно, потому что Чу Ваньнин всё равно ничего не смог бы изменить.       Он никогда бы не признался в этом, но оба варианта заставляли его тихо впиваться ногтями в ладони. Он так и не смог до конца избавиться от смущения из-за своего желания по отношению к Мо Жаню, не говоря уже о том, как сильно он его хотел. И да, у него были воспоминания Чу Фэя. Он знал, насколько сложным и ужасным было их взаимное желание, каждые страх и боль, переплетённые в жестоком фрактале их обстоятельств, форма которого менялась с каждым раскрытым слоем правды.       Несмотря на их прошлое (а может, благодаря ему, или из-за него, или вопреки ему), Чу Ваньнин так сильно любил Мо Жаня, что больше всего его удовлетворял секс, который любой здравомыслящий человек счёл бы извращённым. Секс, который превращал его в объект обладания, желания и ничего больше, который избавлял его от стыда, мыслей и всего, что не соответствовало ощущениям его тела и тому, чего оно жаждало… это был секс, в котором он регулярно нуждался, чтобы не дать своему разуму превратить иррациональное в реальность.       Мо Жань любил его так же, как Чу Ваньнин любил Мо Жаня. Он не сомневался в этом, особенно после всего, что они пережили за свою жизнь. Если счастье действительно существовало, он нашел его здесь, в своем маленьком отдаленном доме с Мо Жанем, независимо от того, кто из его личностей присутствовал в тот или иной день. Чу Ваньнин хотел бы, чтобы многое было по-другому, чтобы так много людей не погибло до того, как Хуа Бинань был остановлен, но он никогда не мог сожалеть о пути, который привел его к этой жизни с Мо Жанем.       И он понимал, что Мо Жань чувствует то же самое, несмотря на то, что страдает гораздо больше, чем Чу Ваньнин. Мо Жань обожал его без памяти; он знал это.       К сожалению, Чу Ваньнин хотел большего, чем следовало. Он хотел почувствовать, как эта преданность во всей своей безудержной страсти сосредоточена на нём в их постели. Он очень сильно этого хотел, и у него хватало сил желать этого, только когда он не чувствовал себя одержимым, как минимум раз в неделю.       Было тайным облегчением узнать, что Мо Жань как Тасянь-цзюнь понял, что ему нужно, без его слов или действий. Мо Жань, который когда-то испустил свой последний вздох в их доме, иногда боролся со своими собственными мыслями и прошлым таким образом, что относился к Чу Ваньнину как к драгоценному сокровищу, которому нужно поклоняться. Да, он всегда набрасывался на него к концу ночи, но потом извинялся за это, когда думал, что Чу Ваньнин спит.       Ему было больно от того, что он так сильно хотел Чу Ваньнина. Как Чу Ваньнин мог тревожить его, давая понять, что хочет того же? Только время могло исцелить его сердце; время и непоколебимое присутствие Чу Ваньнина и его любовь. Прошло всего несколько сезонов с тех пор, как всё закончилось и началась их совместная жизнь в горном доме. Для них, для того, что они пережили, это было совсем не время. У Чу Ваньнина были моменты, когда он смотрел в пустоту. Ему снились дурные сны, которые успокаивало присутствие Мо Жаня. Он горевал из-за потери пика Сышэн, школы Жуфэн, мира, из-за того, что Мо Жань не смог стать кем-то другим, а не тем, кем его обманом сделал Хуа Бинань.       Тем не менее, он находил утешение в работе над Ночным стражем, в уходе за своим домом и в любви к Мо Жаню.       Их любовь была такой простой, несмотря на их непростую историю: они любили друг друга превыше всего остального, и это никогда не изменится. Это была опора в самом центре жизни Чу Ваньнина и уверенность, за которую он цеплялся, когда всё остальное становилось невыносимым.       К сожалению, их совместное прошлое было самым большим источником боли Мо Жаня, несмотря на то, что Чу Ваньнин неоднократно говорил, что он ни о чём не сожалеет в их совместной жизни. Они сделали всё, что могли, и подвели друг друга, но они не могли вернуться назад. Это был тяжелый урок, который он усвоил, будучи Чу Фэем, и теперь он жил с этим.       Мо Жань не жил в полном отчаянии на протяжении многих лет, как Чу Ваньнин. Гнев, который он испытывал из-за Цветка восьми скорбей и долгой ненависти, не давал ему почувствовать всю глубину его печали или способность изменить своё поведение ещё долгое время после того, как всё было сделано. В каком-то смысле он страдал от прошлого дважды: один раз за то, что прожил его, и ещё раз за то, что ему пришлось смириться с ним постфактум. Из-за этого Чу Ваньнин не испытывал ничего, кроме сочувствия к трудностям Мо Жаня и не хотел делать ничего, что могло бы ухудшить ситуацию.       Это просто означало, что иногда его муж боролся с самим собой, когда они ложились в постель. Чу Ваньнин смирился с этим, но это не мешало ему делать то, что он делал, чтобы избавиться от худших мыслей. К счастью, Мо Жань был человеком с двумя сознаниями, и одно из них не знало стыда. Или, по крайней мере, не мешало ему вести себя так, как он хотел.

***

      Чу Ваньнин допил остатки соевого молока, услышав, как Мо Жань откидывает одеяла в их комнате. Он никогда не знал, как они начнут каждый вечер, но всегда знал, что в конце он будет измученным, дрожащим и удовлетворённым. Он пошёл мыть посуду (он стал лучше справляться с домашними делами, потому что не хотел, чтобы Мо Жань брался за каждую отдельную задачу) и стал ждать, когда Мо Жань подойдёт к нему.       Это не заняло много времени.       Как только Чу Ваньнин поставил вымытую и просушенную посуду на место, он услышал, что Мо Жань подходит к нему. Не говоря ни слова, он прижался к спине Чу Ваньнина и крепко обнял его, одной рукой скользнув в складку его халата, а другой собственнически опустившись на низ его живота, где позже он сможет почувствовать, как входит в него.       Он застыл от внезапного возбуждения, когда Мо Жань поцеловал его в шею и сказал: — Ну же, Ваньнин. Ты слишком долго тянул, и у этого почтенного господина есть на тебя планы.       Он подавил дрожь и сухо спросил: — Кто тянул время?       Мо Жань мрачно рассмеялся, а Чу Ваньнин изо всех сил старался не выдать своего нетерпения. — Тогда продолжим.       Чу Ваньнин фыркнул и степенно направился в их спальню. На пороге он ненадолго замешкался, увидев шёлковые верёвки, лежащие сверху и снизу их кровати, а также несколько дополнительных, лежащих рядом, что указывало на то, что Мо Жань планировал не просто связать его. Он всё равно вошёл в их комнату и остановился у кровати, как делал всегда, а Мо Жань подошёл и потянул за шнурки его халата. Чу Ваньнин не столько помог ему раздеть себя, сколько облегчил процесс, позволив одежде соскользнуть с него на пол, как всегда делал Мо Жань, когда был в таком настроении.       Чу Ваньнин был обнажён, когда Мо Жань сказал: — Ложись посередине кровати, Ваньнин. Затем подними руки, чтобы я мог тебя связать.       Чу Ваньнин подчинился, чувствуя, как его лицо краснеет, а тело быстро реагирует на приказ. Лежа на спине, он посмотрел на Мо Жаня, наблюдая за тем, как тот наблюдает за ним с явным удовольствием и предвкушением. — Ты знаешь, что я собираюсь с тобой сделать?       Он облизал губы, прежде чем твердо произнести: — Я догадываюсь       Мо Жань тихо рассмеялся, и от этого звука у Чу Ваньнина засосало под ложечкой. — Это вряд ли, баобэй. Но уверяю: тебе это очень, очень понравится.       Чу Ваньнин послушно лежал, пока Мо Жань связывал ему запястья, а затем привязывал верёвку к изголовью кровати, и с радостью отдавался заботам мужа. Он был в надёжных руках, и ему не нужно было ни о чём беспокоиться.       Идеально.       Тасянь-цзюнь обожал смотреть, как его Ваньнин вот так приходит в полное отчаяние. Если раньше ему приходилось использовать самые сильные афродизиаки, чтобы Чу Фэй так отчаянно желал его, то теперь Ваньнин сам был не прочь стать его шлюхой, стоило лишь немного поработать в постели, без всяких химикатов.

***

      Он посмотрел на него сверху вниз, тяжело дыша после последнего оргазма. Тасянь-цзюнь развязал икры Чу Ваньнина, массируя его ноги, пока он их выпрямлял, и Ваньнин слабо вскрикнул от облегчения. Он поцеловал красные отметины, которые легко превратятся в красивые синяки, знаки его любви, оставленные на коже его жены, и жадно наблюдал, как его семя вытекает из задницы Ваньнина. Он улыбнулся, довольный, как никогда прежде, картиной, которую создал.       Тем не менее, он ещё не закончил с Ваньнином. Во время последнего оргазма он всё же смог выпустить немного спермы, но Тасянь-цзюнь хотел, чтобы он кончил сухо, прежде чем они остановятся этой ночью. И у него была идея, как этого добиться.       Он знал, как получить желаемое, — отказать Чу Ваньнину в том, чего он жаждал, хотя бы на мгновение.       Но ему не обязательно было знать эту последнюю часть.       Тасянь-цзюнь держал руки Чу Ваньнина связанными, хотя и понимал, что рано или поздно ему придется остановиться, чтобы должным образом позаботиться о своей жене — что бы там ни думал Мо Цзунши, он действительно заботился о нем всеми способами. Но это позже.       Когда показалось, что Ваньнин полностью расслабился в своем новом положении, Тасянь-цзюнь пошевелился, чтобы связать ему ноги.       Веревки доходили до его бедер чуть выше колена и тонких структур над лодыжками, гарантируя, что он не сможет раздвинуть ноги, как бы сильно ему этого ни хотелось. Затем мужчина встал, чтобы поискать какие-нибудь подручные средства из их сундука с сексуальными принадлежности.       Чу Ваньнин заскулил, когда Тасянь-цзюнь полностью покинул его и кровать. Это был безмолвный звук желания, и он заставил Тасянь-цзюня улыбнуться и насмешливо рассмеяться. — Чу-лаоши, старейшина Юйхэн, ты просишь этого почтенного вернуться в постель?       Звук, который издал Чу Ваньнин, был скорее подтверждением того, что он в буквальном смысле был не в себе, — это был тихий звук подтверждения, признания, что он хотел, чтобы тот вернулся в его постель, и это одновременно тешило его самолюбие и ранило в самое сердце.       Ах, его Ваньнин. Воистину, чего бы он только не сделал для него? Он так много сделал для него, так много вытерпел…       Нет.       Нет, было только сейчас. И сейчас его жена ждала, когда он кончит.       Удовлетворить эту невысказанную и неизвестную потребность было бы честью для него. — О, если бы только другие могли видеть тебя сейчас. Видели бы, какая ты шлюха, как ты умоляешь об этом. Но этот достопочтенный — единственный, кто может видеть тебя таким, Ваньнин. Ну, и этот пёс, но у него хотя бы есть желание убить любого, кто увидит тебя таким. — М-Мо Жань? — переспросил Чу Ваньнин, что было совсем некстати; Тасянь-цзюнь не хотел, чтобы он мог связно говорить. С другой стороны… его имя было приемлемым.       Он схватил то, что искал, и направился обратно, видя, как его хорошенькая жена делает всё возможное, чтобы сфокусировать взгляд, последовательно моргая. Он не смог удержаться от ухмылки, быстро смазывая одну из двух анальных пробок, которые достал. Затем он использовал её кончик, чтобы собрать немного спермы, которая вытекла из дырочки Ваньнина, из его щёлки, и протолкнул ее обратно в него, заставляя другого мужчину выгнуться дугой от внезапного изменения температуры.       Пробка была сужена, расширяясь у основания, гарантируя, что она не выскользнет из растянутого отверстия, но при этом не создавая ощущения сытости, которого жаждал Ваньнин.       Затем, убедившись, что Ваньнин смотрит на него с оскорблённым недоумением, он закинул его ноги себе на плечо и демонстративно смазал свой член. — Ваньнин, твоя дырочка такая грязная, в то время как на твоём животе остается только твоя сперма. — Он цыкнул. — Так не пойдет.       Затем он устроился поудобнее и просунул свой член между гибкими бёдрами Ваньнина, крепко сжав их, и стал наблюдать, как Чу Ваньнин смотрит на то место, где член Тасянь-цзюня появляется с другой стороны его ног.       Хотя это и не приносило такого же мгновенного удовлетворения, как секс с его женой, трахая Чу Ваньнина между бёдрами, Тасянь-цзюнь получал удовольствие от того, что Ваньнин наслаждается и в то же время остаётся неудовлетворённым, всё больше впадая в отчаяние, потому что они оба знали, что он хочет только одного — почувствовать Тасянь-цзюня внутри себя. Но он не мог отрицать, что ощущение члена Тасянь-цзюня на его чувствительных бёдрах, что с ним обращаются как с секс-игрушкой, превращая его тело в одни лишь отверстия для траха, было именно тем, что ему было нужно.       Но Чу Ваньнин хотел большего. Он всегда просто говорил Тасянь-цзюню, чтобы тот делал с ним всё, что захочет, вплоть до того, что бредил желанием осеменить его. Он всегда так сильно возбуждался, когда говорил с ним о том, чтобы зачать от него ребёнка, эти слова были настолько опьяняющими, что он часто кончал, даже не прикасаясь к своему члену.       Но он никогда не говорил, что разделяет фантазию Тасянь-цзюня, что он хотел, чтобы именно он оплодотворил его, что он хотел всю его сперму внутрь, потому что он жаждал ощутить трепет от невозможной возможности, которая для этого потребуется. Несмотря на то, что он знал, что Ваньнину нравилось ощущение наполнения его спермой, он хотел подтолкнуть его к признанию в том, почему ему это нравится.       В глубине души Тасянь-цзюнь знал, что отчасти именно из-за того, что он выводил Чу Ваньнина за пределы его возможностей, он так обожал секс с ним. Он не боялся брать то, что хотел, независимо от того, что думал Ваньнин, и Ваньнин (теперь) доверял ему, зная, что он не причинит ему вреда.       Иногда причинять боль было приятно, это просто добавляло другое измерение к удовольствию, боль, которую приходилось терпеть, чтобы сделать удовольствие слаще. Но, обладая ясным умом, они оба понимали разницу, и Тасянь-цзюнь получил разрешение вывести его за пределы дозволенного, если посчитает, что это пойдет ему на пользу.       И если бы Ваньнин больше говорил о своих желаниях, это пошло бы ему на пользу. Самое сложное в нём — это самоконтроль, который настолько укоренился в нём, что он часто даже не осознавал, что контролирует себя. Если бы он преодолел это… то Ваньнин был бы доволен этим видом секса в течение нескольких недель, и Мо Цзунши не оставил бы его без внимания на долгие дни, когда Тасянь-цзюнь не мог быть рядом со своей женой, со своим миром.       Поэтому он трахал его в бёдра и смотрел, как Чу Ваньнин борется с удовольствием, которое он испытывал, даже когда его член был мягким, и терпел агонию от того, что Тасянь-цзюнь не был внутри него, проталкивая свою сперму глубже и наполняя его так, как он хотел.       Наконец он начал кричать: — Мо Жань, Мо Жань, Мо Жань! — Да, Ваньнин? — спросил Тасянь-цзюнь, забавляясь тем, что сильнее трахал его в бёдра, толкая в него пробку и ещё больше расстраивая мужчину.       Он посмотрел на него с оскорблённым и запуганным выражением лица, что не улучшило его положение. — Ах, если ты надеешься изменить поведение этого достопочтенного, тебе не стоит так мило выглядеть, когда я тебя использую.       Чу Ваньнин вздрогнул, и его член слегка дёрнулся, привлекая внимание Тасянь-цзюня, но остался мягким, вялым.       Хорошо. — Мо Жань, — снова запротестовал он.       Ему бы хотелось и дальше дразнить его, но он отчётливо понимал, что времени остаётся всё меньше.       Теперь он существовал на грани забвения, урывая драгоценное время, как только мог, и в такие моменты он остро ощущал бремя своего существования.       Ему нужно было заставить их обоих кончить, а затем позаботиться о Ваньнине, прежде чем судьба снова лишит его сознания. Ему нужно было это сделать. — Скажи, чего ты хочешь, — сказал он более мягким тоном, чем ожидал. — Скажи, почему ты этого хочешь. Только тогда ты это получишь.       Чу Ваньнин уставился на него так, словно для него было слишком много слов, чтобы переварить их, что свидетельствовало о том, насколько тщательную работу проделал Тасянь-цзюнь, доведя Ваньнина до этого момента. В любом случае, он попытался снова, сильно упершись в бедра Ваньнина, а затем замер, лишив его даже частичного облегчения от доставления Тасянь-цзюню удовольствия.       Ваньнин отреагировал на это ожидаемым и приятным волнением. Тасянь-цзюнь не смог сдержать ухмылку и повторил: — Говори, что хочешь, Ваньнин. — Мо Жаня, — сразу же сказал он, немного согревая душу Тасянь-цзюня. — Хм, — сказал он, стараясь выглядеть скорее удивлённым, чем тронутым. — Разве у тебя уже нет этого достопочтенного? — Нет, нет… Мо Жаня! — Говори яснее, Шицзунь.       Его брови нахмурились в замешательстве. — Мо Жаня. — Чего ты хочешь? — Тебя… внутри.       Достаточно близко. Тасянь-цзюнь наклонился над ним, почти сложив его пополам, и спросил: — Зачем тебе понадобилось впускать этого достопочтенного внутрь, Ваньнин?       Смятение усилилось, и Ваньнин почти невинно сказал: — Потому что ты — Мо Жань.       Тасянь-цзюнь уставился на него и забыл о своих первоначальных планах, услышав такое резкое и простое заявление. Я хочу, чтобы ты был внутри, потому что ты — это ты. Я хочу тебя.       Это было так же искренне, как и трогательно, и Тасянь-цзюнь внезапно потерял терпение из-за каких-то махинаций или игр. Ему просто придётся трахнуть своего Ваньнина в другой раз; это не будет трудно, и, может быть, этот пёс возьмётся за ум и поймёт, что это просто желание, а не необходимость.       На данный момент он был нужен своей жене внутри него.       Тасянь-цзюнь, не утруждая себя развязыванием ног, быстро вытащил анальную пробку. Ваньнин вскрикнул, когда его дырочка на мгновение открылась, прежде чем Тасянь-цзюнь полностью вошёл в него одним махом.       Он имел удовольствие наблюдать, как глаза Ваньнина закрылись с выражением неприкрытого облегчения, умиротворения, и больше не сдерживался.       Только святой смог бы устоять перед этим искушением, а Тасянь-цзюня никто никогда не путал с одним из этих глупцов.       Он трахал свою Киску жёстко и быстро и был доволен.

***

      Чу Ваньнин был удивлён, когда снова пришёл в себя в ванне и услышал голос Мо Жаня, шепчущего такие же откровенные и сладкие слова, пока он прижимал его к себе и защищал. — Этой тупой чёртовой собаке следует обращаться с тобой лучше, Ваньнин. Ты слишком идеален, слишком дорог. Милый Ваньнин, лучшая жена, пусть он увидит твои синяки и поймёт, что этот достопочтенный заботился о тебе с любовью, которой ты заслуживаешь и в которой нуждаешься, а не… — Мо Жань? — пробормотал Чу Ваньнин, что, к сожалению, заставило Мо Жаня замолчать. — Который час? — Уже поздно, — коротко ответил он, прежде чем нежно поцеловать его в шею. — Как ты себя чувствуешь? — Болит в очень неудобных местах. — Хорошо. Посмотри на меня, — Чу Ваньнин лениво повернул голову и с удивлением увидел, что Мо Жань смотрит ему в глаза с неожиданной настойчивостью. Он нашёл в глазах Чу Ваньнина то, что искал, и расслабился. — Ты правда так думаешь? — Я же сказал, — мягко огрызнулся он, и Мо Жань слегка улыбнулся, прежде чем наклониться и поцеловать его. — Я знаю, Ваньнин. — Затем он закрыл глаза и, казалось, поморщился от боли. Его взгляд был почти мучительным, когда он посмотрел на него, и Чу Ваньнин обеспокоенно выпрямился. — Береги себя, мой Ваньнин. — Мо…! — Чу Ваньнин оборвал себя на полуслове, когда Мо Жань закрыл глаза и ненадолго прислонился к краю ванны. Он не обратил внимания на собственную боль, осторожно взял его за лицо и внимательно осмотрел.       Мо Жань моргнул и встряхнулся, оглядываясь по сторонам, чтобы сориентироваться, а затем быстро посмотрел на Чу Ваньнина. — Баобэй? — Ты в порядке? — спросил Чу Ваньнин, чувствуя себя глупо, но не зная, что ещё можно сделать. — Да, да, конечно. Что с тобой, что с тобой?! Ваньнин, эти синяки… — Всё в порядке, — резко оборвал его Чу Ваньнин, внутренне поморщившись от своего тона. Он намеренно смягчил голос, успокаивая: — Я в порядке, Мо Жань. Давай закончим и пойдём спать, я устал.       Мо Жань быстро отреагировал на его высказанное желание, и Чу Ваньнин молча вздохнул. Ему нравилось, что Мо Жань беспокоится о нём. Но тот хотел бы позволить себе ревновать из-за того, что не присутствовал мысленно при этом опыте, а не злиться на себя.       Так больше продолжаться не могло. Чу Ваньнин должен был что-то сказать.       Когда они лежали в постели на свежих простынях, Чу Ваньнин набрался смелости и сказал: — Синяки останутся надолго.       Мо Жань вздрогнул от неожиданности. — Подожди, он что-то использовал… — Это была обычная верёвка. Я не буду использовать свою культивацию для исцеления. Специально.       … — Тебе это нравится.       Чу Ваньнин не ответил на заявление, которое, очевидно, было правдой. — …ну, если тебе это нравится…       Чу Ваньнин кашлянул, отвернулся и посмотрел в сторону, больше не в силах скрывать своё смущение. — Спокойной ночи, Мо Жань.       Прошло несколько мгновений тишины, прежде чем Мо Жань усмехнулся про себя и прижался к спине Чу Ваньнина. — Спокойной ночи, Ваньнин. Я вернусь к этому утром.       Я не знаю почему!       Чу Ваньнин не удостоил это ответом. Но утром, когда Мо Жань жёстко трахнул его, прижимаясь к синякам, оставшимся после прошлой ночи, и наслаждаясь его реакцией, он подумал, что до него дошло.       Между ними была любовь, даже если она не была такой нежной, как её романтизируют другие. И это было именно то, что требовалось обоим.