До того, как вспомню

      Вечер подкрался почти незаметно — мягко, словно распускающийся цветок в сумерках. Тепло дневного света уже рассеялось, уступив место приглушенному свечению ламп и золотистым отсветам на стенах. Тишина в комнате стала особенной, наполненной ожиданием, будто воздух затаил дыхание.       Кацуми стояла перед распахнутым шкафом, в котором тихо покачивались плечики с одеждой. Она коснулась пальцами ткани одного из платьев, того самого, которое хотела надеть изначально, но вспомнила, как сияли глаза Нобары, и опустила руку. Вместо него она выбрала другое — изысканное, строгой формы, черное, с высоким воротом и глубоким разрезом на бедре. Оно висело в самом углу шкафа, будто ждавшее именно этого момента.       Она развернула его и, не торопясь, провела ладонью по гладкой поверхности. Ткань была холодной, плотной и предательски напоминала о чём-то далёком, забытом — о роскоши, которую она давно вычеркнула из повседневности. Кацуми аккуратно надела платье, поправила линию плеч, прижала ладонями талию, словно примеряла не просто одежду, а другую версию себя.       Перед зеркалом она собрала волосы в высокий, гладкий пучок. Каждое движение было точным, как в ритуале: расчёска скользила по волосам, пальцы уверенно фиксировали пряди, шпильки вставали на место одна за другой. Она выбрала серьги — крупные, геометрические, блестящие, как лёд под светом прожектора. Золото холодно коснулось кожи, и в отражении её черты обрели новую чёткость.       Кацуми опустилась на край кровати и потянулась к туфлям — высоким, хрупким на вид, словно сделанным из стекла. Каблуки были выше, чем она обычно позволяла себе в колледже, где каждый шаг должен был быть уверенным, практичным, лишённым ненужной демонстративности. Там она ходила быстро, точно, почти бесшумно — не для того, чтобы производить впечатление, а чтобы не оступиться в буквальном и переносном смысле.       Но сегодня правила были другими.       Она аккуратно вставила ногу в туфельку, затянула ремешок, выпрямилась. Пятки оторвались от пола, сместив центр тяжести — тело изменило равновесие, и это ощущение, немного нестабильное, даже рискованное, отозвалось в груди чем-то странным. Закончив последние штрихи — пригладив выбившуюся прядь, поправив край платья, убедившись, что серьги свисают ровно, — Кацуми подошла к зеркалу. Свет падал мягко, неоновыми бликами скользя по гладкой ткани и обнажённой коже. Она встретилась с собственным взглядом — и на миг замерла.       В отражении не было следов усталости, ни намёка на шрамы, боль или страх. Только идеальный образ — почти как в кино. И с этой идеальной тишиной внутри вдруг пришла мысль, простая и крамольная: а что, если бы всё было иначе?       Если бы жизнь сложилась по-другому. Если бы не было этой войны, этих миссий, не было магии, тяжести ответственности за чужие жизни, страха за тех, кого она учит. Если бы она могла позволить себе думать только о себе. Учиться, ходить на вечеринки, выбирать платья просто так. Быть обычной.       Она чуть наклонила голову, изучая своё отражение — девушку, которая могла бы быть кем-то другим. Может, такой, которая ходит в театры не по приказу, а по настроению. Или той, кто не боится привязываться, потому что никто не умрёт у неё на глазах. Эта мысль не была горькой. Скорее, хрупкой, как мыльный пузырь. Красивая, невозможная жизнь, пронёсшаяся перед глазами, как сон, от которого не хочется просыпаться. Но всё же — сон. Кацуми расправила плечи, глубоко вдохнула, и на лице снова возникло спокойствие.       В последний момент, уже дотянувшись до дверной ручки, она вернулась к комоду. Открыла верхний ящик — там, как всегда, лежали перчатки. Чёрные, тонкие, безупречно глаженые, они стали почти частью её тела, чем-то вроде доспехов, скрывающих следы, защищающих от прикосновений — и воспоминаний. Кацуми взяла их в руки, разглядывая, как мягкая ткань складывается между пальцами.       Но что-то в ней колебалось. Может, на один вечер — всего один — их можно оставить? Позволить коже соприкоснуться с воздухом, позволить себе почувствовать. Не спрятаться за привычной защитой, а встретить ночь такой, какая она есть — с открытыми руками, без оглядки.       Пальцы всё ещё сжимали перчатки, но она не надела их. Просто задержалась на мгновение, прислушиваясь к себе, и затем бесшумно положила их обратно в ящик, закрыв его мягким щелчком. В комнате раздался звонкий стук.       — Кацуми-чан! — протянул голос за дверью. В интонации угадывался и вызов, и насмешка, и почти детская нетерпеливость.       Открыв дверь, Кацуми уже приготовилась к какой-нибудь очередной глупости, но всё равно оказалась не готова к тому, что увидела.       БАХ!       Прямо перед её лицом взорвалась хлопушка, осыпав её золотыми ленточками, конфетти и… крошечными бумажками с надписью «Годжо Сатору одобряет!». Она вздрогнула, моргнула, глядя сквозь оседающий блестящий дождь, и медленно подняла взгляд на стоящего перед ней виновника фейерверка. Годжо распахнул руки, словно только что победно закончил магическое шоу.       Годжо выглядел безупречно и, конечно же, знал об этом. Костюм сидел на нём как влитой: глубокий чёрный, строгий, с чуть заметным шёлковым отливом, он подчёркивал каждый изгиб его фигуры — высокий рост, широкие плечи, лениво прямую осанку. Белоснежная рубашка идеально контрастировала с тёмной тканью, подчёркивая резкость линий, а узкий галстук, повязанный чуть небрежно, будто специально, чтобы не выглядеть слишком серьёзным, только добавлял образу фирменную дерзость.       Очки — его обычные, зеркальные, округлой формы — блестели в мягком вечернем свете. Они скрывали глаза, но не выражение. Всё остальное за него говорила улыбка, едва заметная, затаённая, как у человека, который с уверенностью вышел на сцену, зная, что сорвёт аплодисменты.       Волосы светлые, растрёпанные, как будто он провёл по ним рукой в последнюю секунду перед выходом — небрежно, но намеренно. Он был безукоризнен, но не вылизан. Привлекательность его была не в гладкости, а в небрежном превосходстве, в том, как свободно он чувствовал себя в собственной красоте.       Годжо не просто выглядел хорошо. Он блистал, зная, что не оставит равнодушным никого. И ни секунды не сомневался в том, что сегодня — вечер на его сцене.       — Та-дам! Теперь ты точно не забудешь этот вечер, — объявил он с широченной ухмылкой. — Ну, или свою лёгкую контузию.       Кацуми молча вытащила из волос ленточку, посмотрела на неё, потом на него.       — Вы не в себе.       — Не в себе — это если бы я принёс ещё и торт-сюрприз, — важно заметил он. — Что, кстати, я тоже сделал. Он на лестнице.       Кацуми уставилась на него, держа в пальцах ту выбившуюся из волос ленточку. Тишина повисла на мгновение, как пауза перед аплодисментами. А потом она выдохнула и коротко, тихо рассмеялась. Смех сорвался неожиданно, но так естественно и легко.       Годжо довольно протянул ей руку, будто именно так и должно было быть — как по сценарию, который он сам же и написал. В его жесте не было ни спешки, ни принуждения — только лёгкое, почти игривое приглашение, как у человека, который абсолютно уверен: вечер будет именно таким, каким он его себе придумал.       Кацуми вложила ладонь в его, и он тут же повёл её вперёд, в сторону выхода, легко, будто они репетировали это движение не раз. Конфетти тихо хрустели под подошвами, воздух в коридоре ещё хранил отголосок их смеха, а впереди уже доносились голоса учеников — где-то за поворотом, чуть впереди по лестнице. Но пока они шли вдвоём, отстранённые от суеты, чуть в стороне от общей сцены. И в этом, странным образом, было ощущение правильности.       Итадори, Фушигуро и Кугисаки стояли у лестницы перед входом в колледж, освещённые тусклым светом наружных ламп. Над головами мерцали ветки деревьев, ветер слегка шевелил полы пальто. Они уже переоделись и выглядели непривычно собранно: Юджи в чёрном пиджаке, застёгнутым не на ту пуговицу, Мэгуми — в длинном пальто, с поднятым воротником, а недовольная Нобара — в своём старом тёмном платье, ещё со школьных времён, и лаконичном плаще, с клатчем, который она вертела в руках с видом профессиональной модницы.       — Если они не выйдут через пять минут, я пойду без них, — сказала Нобара, скрестив руки. — Серьёзно, я в каблуках. Я не ради них терплю.       — Они, может, просто не могут решить, кто из них красивее, — отозвался Юджи, глядя в сторону дверей. — Или кто кого должен ждать.       Мэгуми тихо выдохнул, не поворачивая головы:       — Сомневаюсь, что Годжо вообще в состоянии переживать из-за времени. Он, скорее всего, всё это спланировал. И задержку тоже.       Годжо и Кацуми наконец вышли. Он держал её за руку — не слишком показательно, но так, чтобы не было сомнений: ему важно, чтобы она не оступилась. Кацуми осторожно ступала по лестнице, придерживая платье, а Годжо наклонился чуть ближе, будто что-то говорил ей вполголоса или просто позволял себе быть рядом чуть дольше, чем нужно.       Нобара, Юджи и Мэгуми замерли, но взглядов не отводили. Особенно когда стало ясно, что Кацуми действительно в платье — и выглядела в нём не как преподаватель, а как человек из совершенно другого мира. На последней ступени Годжо чуть развернулся к ученикам, по-прежнему держась спокойно, но с тем характерным блеском в голосе:       — Ну что, кинозвёзды, марш к машине. Нам нужно произвести фурор, пока на нас ещё смотрят.       — А можно я сяду за руль? — встрепенулся Итадори.       Годжо даже не замедлил хода:       — Конечно. Если мы хотим завершить этот вечер в кювете до первого поворота.       Кацуми едва заметно улыбнулась, и они пошли дальше — медленно, под вечерним небом, как люди, у которых сегодня действительно есть шанс провести время немного иначе.       Театр возвышался над площадью внушительным силуэтом: широкие мраморные ступени вели к массивному входу, обрамлённому колоннами, на которых тёпло отсвечивали огни вечернего города. Фасад был отделан светлым камнем, с лепниной и барельефами — сцены из классических пьес, застывшие над головами прохожих. Над входом огромная арка с золотыми буквами названия, из тех, что невозможно не заметить даже издалека.       Высокие окна горели изнутри ровным светом, за ними то и дело мелькали силуэты людей — гости, персонал, актёры. Сквозь тяжёлые двери доносился едва уловимый гул голосов, отголоски репетиций, приглушённая музыка из фойе.       Внутри всё так, как и должно быть в театре с историей. Вестибюль с мраморным полом и позолоченными перилами, кассы под сводами, где когда-то, возможно, стояли дамы в перчатках и цилиндрах. Лестница, уходящая вверх по кругу, вела к ложам. На стенах — портреты великих актёров, афиши прошлых лет, запах старого дерева, лака и бархата. Всё дышало торжественностью, как будто время здесь не шло, а складывалось слоями, и каждый вечер становился ещё одной главой в длинной, насыщенной книге.       Нобара первая нарушила тишину — выдохнула с лёгким восхищением, оглядываясь по сторонам:       — Вот это я понимаю… стиль. Ммм, шик. Здесь можно буквально слышать, как кто-то разоряется на платье.       Она ловко поправила клатч, выпрямилась, будто сразу почувствовала себя частью всей этой эстетики.       Юджи, наоборот, выглядел немного растерянно. Он запрокинул голову, глядя на потолок с росписями и люстрой, и прошептал:       — Блин… тут эхо! — и, не сдержавшись, тихо хлопнул в ладоши, получив в ответ слабое отражение звука. — Надеюсь, мы не потеряемся. Тут, кажется, можно квартиру снять на третьем ярусе.       Мэгуми стоял чуть позади, с привычно спокойным лицом, но взгляд выдал, что он тоже впечатлён. Он оглядел колонны, стены, лестницу — не так, как любующийся зритель, а как человек, машинально оценивающий структуру и планировку. Сдержанно произнёс:       — По крайней мере, хорошая акустика. Будет слышно даже с заднего ряда.       Кацуми огляделась чуть иначе — её взгляд задерживался на деталях: текстурах, светотени, тех странных ощущениях, которые живут только в старых, наполненных историей местах. И всё это будто отзывалось в ней чем-то неуловимым.       А Годжо…       Годжо чуть наклонился к ней и тихо сказал, будто заговорчески:       — Видишь? Всё это… специально, чтобы ты чувствовала себя драматичной. Можешь закатить глаза и сказать: «Я ухожу!» — эффект будет максимальный.       Кацуми лишь мельком улыбнулась, не дав ему полной победы, а потом вся группа двинулась дальше, ступая по ковру, словно вошли в другой мир — мир, где всё чуть приподнято над реальностью.       На афише значилось: «День, когда я забыл свое имя» — лирическая комедия, чуть абсурдная, с долей философии, но лёгкая в подаче.       Главный герой — мужчина средних лет, который в один обычный день просыпается и не может вспомнить ни своего имени, ни кем он работает, ни почему в его доме стоят кроссовки сорок четвёртого размера, хотя у него сорок первый. Он отправляется в странное путешествие по городу, в котором встречает людей, утверждающих, что они его знают: актриса, с которой он якобы был женат; старик, называющий его сыном; курьер, уверенный, что тот должен вернуть ему деньги за суши.       Спектакль играл на грани между смешным и грустным — каждый эпизод был чуть сюрреалистичен, чуть узнаваем, как будто всё это могло присниться зрителю накануне. За лёгкими диалогами и сценами-парадоксами пряталась тема: кем мы становимся, если убрать из нас имена, привычки, роли — и останется ли что-то своё?       В зале было полутемно, только мягкий свет со сцены скользил по лицам. Все сидели в одном ряду — Кацуми и Годжо сбоку, ближе к проходу, ученики рядом, в чуть разрозненной, но всё же собранной линии.       Юджи устроился в кресле с видом человека, который не до конца понял, зачем он здесь, но искренне готов втянуться. В первые минуты он напряжённо следил за происходящим, будто это экзамен. Но уже к середине первого акта начал тихонько наклоняться к Нобаре и что-то шептать ей — скорее всего, не выдержав сцену с танцующим холодильником. Она пару раз фыркнула, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться вслух, и отмахнулась от него с видом «не позорься», но глаза у неё блестели от веселья.       Фушигуро сидел поодаль, почти неподвижно, с тем самым лицом, на котором невозможно было понять, нравится ему или он мысленно составляет список дел. Только по тому, как его взгляд задерживался на некоторых сценах — особенно тех, где всё звучало чуть тише, чуть серьёзнее — можно было догадаться: он не просто смотрит, он вникает.       Нобара сначала сидела с идеальной осанкой, явно с настроем «если я пришла красиво одетая, пусть будет красиво и культурно», но с каждой сменой декораций её плечи расслаблялись. Она удивлённо хмыкнула, когда актёр начал читать письмо, обращённое «к тому, кто однажды поймёт», и потом долго смотрела на сцену, не двигаясь.       Где-то ближе к финалу, когда музыка стихла и актёр просто стоял в свете, произнося: «Я забыл своё имя, но помню, как смеялся, и, может, этого достаточно», Юджи на секунду стал тише обычного, а Мэгуми чуть опустил голову.       Когда они вышли из театра, прохладный воздух мгновенно напомнил о реальности — тот особенный момент, когда свет зала ещё греет внутри, но ночь уже тянет обратно в повседневность. Шум улицы был неярким, фонари тускло освещали каменные плиты под ногами, и в какой-то момент никто из них не стал первым, кто заговорит.       Юджи всё же не выдержал — потянулся, зевнул и с искренним удивлением выдал:       — Я думал, будет скучно. А в итоге я даже… ну… задумался. Типа… а если бы я забыл себя, как бы меня вообще описали?       — Громко, хаотично и с пятнами от соуса, — отрезала Нобара, но без укола. Скорее — по привычке. Потом добавила тише: — Но мне понравилось. Не всё поняла, конечно… но оно как будто… не давит, а цепляет.       Фушигуро шёл чуть позади, руки в карманах, взгляд вперёд, но голос подал:       — То, что всё было странно, — даже к лучшему. Не пытается нравиться. Просто… показывает, как есть. Без морали.       Он сказал это ровно, как всегда, но по тому, как он откинул с лица прядь волос, стало понятно — он тоже ещё переваривает впечатление.       — Много кто живёт, как этот тип на сцене, — добавил он через секунду. — Просто не замечает.       Годжо, идущий чуть позади, вдруг хлопнул в ладони:       — Ну, вывод ясен: спектакль отличный, декорации на четвёрочку, философия — пять с минусом, конфетти — ноль. Выступление без конфетти — преступление.       Он догнал Кацуми и без тени иронии добавил:       — Но актёр, который притворялся холодильником, достоин премии. И, возможно, психолога.       Нобара закатила глаза. Юджи прыснул. Мэгуми уже и не пытался ничего комментировать. Годжо оглядел всех с видом экскурсовода, которому надо держать группу в тонусе:       — Так, культура усвоена, теперь пора к следующему этапу великого вечера — еда. Мы едем ужинать. Не спорьте. Это не обсуждается. Я уже представил десерт.       — Это тоже часть Вашей театральной концепции? — лениво бросила Кацуми, не оборачиваясь.       — Конечно. Акт пятый: «Торжество столовых приборов». В главной роли — я и десерт.       Он снова направился вперёд, щёлкнув ключами от машины, и вся их странная, красивая, слегка растрёпанная компания двинулась следом — под мерцание огней, под лёгкий смех и остаточный свет сцены, который ещё не угас в их взглядах.       Они сидели за круглым столом у окна, в тепле приглушённого света, среди мягкого гула голосов и звона посуды. Вечер за стеклом уже окончательно утонул в темноте, фонари размыто отражались на мокром асфальте, а внутри всё было спокойно — почти интимно, как будто этот стол существовал отдельно от остального мира.       Юджи сидел ближе всех к меню и листал его с воодушевлением, выискивая что-то сразу на трёх страницах. Его движения были порывистыми, он то откидывался назад, то снова наклонялся вперёд, что-то показывая остальным. Ему было сложно выбрать, и в итоге он заказал больше, будто боялся, что вечер закончится быстрее, чем наступит сытость.       Нобара сидела чуть поодаль, с прямой осанкой и почти демонстративным спокойствием. Она смотрела в меню с ленивым интересом, закинув ногу на ногу, и делала выбор быстро — чётко и без лишнего. В её взгляде читалась лёгкая снисходительность к происходящему, но на самом деле она следила за каждым из них, хоть и старалась этого не показывать.       Мэгуми сидел ровно, руки сложены перед ним, взгляд скользил по страницам меню без суеты. Он не спешил, не смотрел по сторонам, будто отгородился от общего ритма вечера. Но он слышал всё. Его спокойствие не было отчуждённостью — скорее, точкой опоры.       Годжо сидел вальяжно, слегка откинувшись в кресле, с той самой расслабленной уверенностью, с какой он присутствует в любой комнате. Он почти не смотрел в меню, всё происходящее воспринимал как игру, в которой его роль — просто быть. Иногда он скользил взглядом по их лицам — весело, лениво, словно отмечая что-то про себя. Годжо, конечно, выбрал не из меню, а из головы: «Что-то особенное от шефа, что звучит как поцелуй, но с хрустящей корочкой». Официант не удивился. Кацуми — тоже.       Кацуми молчала. Она сидела рядом с ним, чуть сдвинувшись в полутень, и наблюдала. Не вмешивалась, не отвлекала и не тянулась к разговору — просто смотрела, как они двигаются, как кто-то подаётся вперёд, кто-то фыркает, кто-то не замечает, как улыбается.       Ужин шёл уже больше часа. На столе было всё — блюда с паром, тарелки с остатками соусов, бокалы, салфетки, кривые палочки, неразобранные счета, и вокруг всего этого — шум, смех, перебивающие друг друга голоса. Вся суета, вся плотная, настоящая жизнь скопилась за этим одним круглым столом.       Юджи смеялся громче всех, жестикулировал, пересказывал какую-то абсурдную историю с таким энтузиазмом, будто заново переживал её прямо сейчас. Нобара хохотала, прикрывая рот рукой, хотя старалась сохранять видимость достоинства. Мэгуми иногда качал головой, но губы у него всё чаще тянулись в сторону улыбки. Даже в этой общей какофонии он чувствовал себя непринуждённо, будто растворялся в их ритме.       Годжо же был центром всего — не как лидер, а как катализатор. Он перекидывался фразами с каждым, отпускал замечания, шутки, вставлял театральные паузы, и вся эта разнородная компания удивительным образом держалась вместе.       Кацуми сидела чуть тише — сначала просто наблюдала, как прежде. Но теперь перед ней стоял бокал вина. Потом — второй. Не спешно, без демонстрации, почти машинально она делала глотки, позволяя вкусу растекаться по языку и ослаблять внутреннее напряжение.       Смех всё чаще заставлял её поднимать взгляд. И в какой-то момент она сама что-то коротко добавила — негромко, почти между строк. Реплика прозвучала удачно, стол коротко взорвался хохотом, и кто-то даже хлопнул по столешнице.       Юджи удивлённо посмотрел на неё, будто не ожидал услышать от неё ироничное замечание. Годжо краем глаза отметил это с довольной усмешкой. Кацуми не оправдывалась и не комментировала, только чуть улыбнулась и снова отпила из бокала, позволяя себе остаться в этом ритме — не на сцене, не в тени, а просто рядом. Среди них. В их шуме. В этом живом, лёгком вечере, где всё было чуть проще, чем обычно.       К концу вечера стол опустел наполовину — блюда отодвинуты, вино почти допито, и вся компания постепенно оседала в мягкую, тёплую расслабленность. Смех стал тише, разговоры — ленивее, в голосах появился тот особый оттенок, когда никто никуда не спешит.       Кацуми сидела с четвёртым бокалом в руке, чуть откинувшись назад, щеки у неё были слегка розовыми от вина, а движения плавнее. Она уже не просто слушала, теперь участвовала. Иногда наклонялась ближе, что-то шептала Годжо с полуулыбкой, почти не глядя в его сторону, и получала в ответ такой же тонкий комментарий. Шутки между ними летели тихо, как будто не для всех, но в этом молчаливом обмене было больше, чем просто слова.       Она всё чаще смущённо улыбалась — коротко, как будто сама удивлялась своим репликам. Иногда прикрывала губы пальцами, опуская взгляд, когда смех за столом поднимался из-за её фразы. Но уже не уходила в тень, не пряталась за вежливостью. Она была в разговоре. Живая, чуть расслабленная, чуть легче, чем обычно.       Годжо то и дело бросал в её сторону полунасмешливый взгляд, чуть поднимая бровь, будто подначивал — не словами, а просто взглядом, поощряя её оставаться в этом новом состоянии. Она не спорила. Только вновь чуть улыбалась, и, откинувшись в кресле, позволяла себе остаться в вечере, где наконец ничего не нужно было держать под контролем.       Они вернулись в общежитие поздно, когда здание уже утонуло в тишине, а коридоры освещались только дежурным светом. Башмаки едва слышно цокали по полу, одежда помялась, макияж у Нобары чуть стёрся, Юджи начал зевать ещё по дороге, но всё равно что-то напевал себе под нос.       У входа никто уже не говорил — разговоры иссякли, как свеча догорает, оставив только мягкое, общее чувство вечернего тепла. Они стояли в вестибюле несколько секунд, прежде чем по одному стали расходиться: Мэгуми коротко кивнул и молча ушёл вглубь коридора; Юджи потянулся, пробормотал что-то невнятное и поплёлся за ним; Нобара, ещё удерживая гордый вид, чуть споткнулась на ступеньке и, буркнув себе под нос, скрылась на втором этаже.       Годжо остался с Кацуми у лестницы. Она чуть замедлила шаг, будто ждала, пойдёт ли он. Он не сказал ни слова, просто пошёл рядом.       Они поднимались молча, шаг за шагом, под светом ламп, которые казались тусклее, чем обычно. Кацуми не торопилась. Была уже усталость, но мягкая — та, что приходит после чего-то по-настоящему живого. Вино всё ещё давало лёгкий уют внутри, и в теле чувствовалась расслабленность, почти тёплая вялость.       У её двери они остановились. Годжо не говорил ничего лишнего. Просто остался стоять рядом — в полоборота к ней, будто давая ей самой решить, закончился ли вечер. Она смотрела на него несколько секунд — взгляд усталый, чуть затуманенный вином, но в нём не было ни игры, ни порыва. Только тёплая, медленная тишина. А потом, почти не раздумывая, она шагнула ближе и поцеловала его.       Мягко. Нежно. Сдержанно, словно в этом поцелуе не было страсти, только тишина между словами, которые она не хотела произносить. Это было прикосновение не желания, а доверия. Плавное, осторожное, будто она боялась спугнуть что-то невидимое между ними.       Годжо не отпрянул. Он позволил ей остаться в этом моменте. Но не ответил. Через несколько секунд он медленно отстранился, положив ладонь ей на плечо — не резко, не отталкивая, просто останавливая.       — Кацуми… Не стоит.       Голос его был негромким, не обиженным, не холодным. Там было что-то почти бережное, как будто он отказывался не от неё, а от чего-то, что слишком легко могло сломаться.       Он задержался ещё на миг, взгляд скользнул по её лицу, будто запоминая. Потом чуть кивнул.       — Отдыхай. Спокойной ночи.       Развернулся и ушёл, оставив за собой только мягкий след шагов, растворяющийся в темноте коридора.       Кацуми осталась стоять в дверях, не двигаясь. Свет над головой чуть подрагивал, а на губах ещё сохранялось тепло его кожи. Она не закрыла дверь сразу. Только смотрела в пустоту, как будто надеялась, что он вернётся — или что, хотя бы, чувство, оставшееся после, не уйдёт так же легко.