До того, как вспомню

      Она проснулась на холодном полу, лёжа на боку, с поджатыми коленями и руками, прижатыми к груди — будто пыталась удержать в себе то, что разрывалось внутри. Сквозь одежду ощущалась каждая неровность деревянного покрытия: суставы ныли, затылок тупо пульсировал, словно она проспала не ночь, а год, свернувшись под тяжестью собственного тела. Веки слипались, голова была тяжёлой и пустой одновременно, а во рту — сухость и привкус железа, как от несказанных слов или сдержанного крика.       Это было не похоже на обычный сон — скорее, беспокойный провал в тишину, где разум метался между образами, оставшимися где-то на грани, и ни один из них не давал покоя. Она не чувствовала себя отдохнувшей, не чувствовала даже границ тела — только это глухое пострадавшее «после». Комната вокруг будто дрожала на грани фокуса, как будто она ещё не до конца вернулась из той трещины, где сломалось её восприятие.       Комната казалась тише обычного — будто кто-то выкрутил звук до минимума, оставив только глухое эхо её собственных движений. Пространство дышало искажённо: стены будто раздвинулись на полсантиметра, углы потекли, изломанные линией взгляда, и даже воздух был плотнее, как если бы мир чуть сдвинулся, пока она спала. Словно всё вокруг знало, что с ней что-то произошло, но не решалось заговорить первым.       Кацуми с трудом поднялась с пола, движения были медленные, неуверенные, суставы щёлкнули в локтях и шее. Голова отозвалась ноющей тяжестью, мышцы на спине сжались, как после ночи под дождём, хотя в комнате было сухо. Каждый шаг отдавался в пояснице тупой болью — будто пространство, в которое она возвращалась, отвергало её.       Она добралась до умывальника, едва волоча ноги, словно тяжесть сна всё ещё тянула за лодыжки. Повернула кран, вода хлынула с резким, звонким шумом — слишком ярким для этой вязкой, медленной реальности. Ладони подставила автоматически, пальцы чуть дрожали, кожа была чужая, холодная. Она плеснула воду на лицо, и капли разлетелись по зеркалу, оставив мутные росчерки, но вместо пробуждения — только новая волна тупой, ватной пустоты внутри.       Холод не оживлял, не освежал. Он просто был — как и всё остальное: касания, звуки, движения — отстранённые, глухие, будто до неё доносились сквозь толстое стекло. Она снова и снова поднимала пригоршни ледяной воды, надеясь, что хоть это сможет вытянуть её обратно, хотя бы частично вернуть ощущение «себя». Но с каждым разом лицо оставалось всё таким же безжизненным — мокрым, красноватым на щеках, с тусклым взглядом, из которого исчезло что-то важное.       Она долго стояла, опершись руками о край раковины, капли с подбородка падали в воду с ровным, безразличным звуком. Мир не собирался её жалеть. И она — себя тоже.       Не раздумывая, она открыла ящик и нащупала тёмные очки. Надела их без колебаний — не для того, чтобы защититься от света, которого и в помине не было, а чтобы скрыться. Чтобы никто не заметил, как в ней всё поползло трещинами.       Снаружи не было ни солнца, ни бликов — день выдался пасмурный, серый, почти зловеще ровный. Но очки всё равно остались на лице. Как барьер. Как панцирь. Как способ не дать миру заглянуть внутрь.       Она не уходила из комнаты. Села обратно на край кровати, медленно, с той осторожностью, с какой опускаются в ледяную воду. Расписание она знала и без напоминаний — в голове всё ещё тикало: полдень, зал для тренировок, спарринги со второкурсниками. Регулярное занятие, запланированное ею же — неделей ранее, когда она ещё не задыхалась от собственного присутствия в пространстве.       Мысль о том, что придётся говорить, взаимодействовать, оценивать, — давила на виски хуже головной боли. Но отменить занятие значило бы объясняться. А если она начнёт объяснять — придётся признать, что что-то не так. А если признать — это станет реальнее, чем то, что она до сих пор пытается удержать в себе.       Она сидела, пока стрелки часов ползли к обозначенному времени, и не делала ничего, кроме как заставляла себя дышать ровно. Потом — встала, надела верхнюю одежду поверх той, в которой спала, пригладила волосы, спрятала их под куртку и вышла в коридор. Шаги были бесшумными, почти фантомными, как у человека, чьё присутствие и самой себе казалось временным.       Дверь в тренировочный зал открылась без звука, и её шаги, гулко отражаясь от стен, сразу привлекли внимание. Панда сидел у стены, вытянув лапы вперёд и жуя что-то из пакетика. Маки — в привычной стойке, отрабатывала связку ударов на манекене, её движения были быстрые, точные, хлёсткие. Инумаки сидел на скамье, перекидывая между пальцами шурикен, взглядом следя за каждым его поворотом. Их присутствие, их живость, эта молодая энергия, бурлящая в пространстве, казалась Кацуми почти невыносимой.       На мгновение она остановилась в проёме. Солнца не было, но очки она не сняла. Тень от её фигуры распласталась по полу, как будто вошёл кто-то гораздо больший, чем она сейчас чувствовала себя. Ни приветствия, ни замечаний — она лишь кивнула, и этого хватило, чтобы все трое обернулись и заняли исходные позиции, дисциплинированно и молча.       — Маки, Панда, — голос прозвучал глухо, сдержанно, будто Кацуми говорила сквозь что-то вязкое, едва различимое внутри себя. — Начнёте первыми. Связки без подготовки. Адаптация в моменте, не на автомате.       Маки выпрямилась, коротко кивнула, подбросила в руке шест и вышла на татами с тем уверенным спокойствием, которое всегда отличало её перед боем. Панда встал напротив, на ходу потряхивая плечами — разминался лениво, с видом, будто это просто тренировка ради удовольствия, но Кацуми знала: он всегда работал с отдачей, особенно против Маки.       — Начали, — сказала она, не повышая голоса.       Первые секунды прошли в молчаливом напряжении. Маки двинулась первой — быстро, вбок, по дуге, ловко скользнув к левому флангу Пан­ды. Он сделал ложный шаг вперёд, спровоцировал её — и она повелась, резко атаковала с разворота. Шест рассёк воздух, но Панда уже ушёл в сторону и перехватил удар плечом.       Кацуми наблюдала, не комментируя. Тело не реагировало на ритм боя — ни в ней самой, ни в её восприятии. Всё казалось чуть запаздывающим, как будто бой шёл не здесь, а в какой-то записи, проигрываемой с задержкой.       На татами между тем уже пошла настоящая работа: Маки двигалась как пружина — отскакивала, скользила, заходила с флангов, чередовала высокие удары и подножки. Панда — глухой, тяжёлый, но быстрый, с точными блоками, чуть замедленными, чтобы не травмировать. Они были как вода и камень: Маки — хлесткая, стремительная, острая, он — массивный, гибкий, как будто выдерживал её натиск с ленивой уверенностью.       Один из выпадов Маки оказался особенно хорош: она резко нырнула вниз, развернулась на опоре и почти достала его по колену, но Панда сгруппировался и отпрыгнул, чуть теряя равновесие. И всё равно — приземлился уверенно.       — Темп держите, — бросила Кацуми, но интонация у неё была будто чужая. Как механический голос, запущенный для формальности.       Маки скользнула взглядом в её сторону, но продолжила. Потом — финальный размен: Маки прыгнула с атакой на голову, Панда пригнулся, выставил вперёд обе руки, поймал её на лету, но не бросил — просто удержал в воздухе на миг, а потом мягко опустил на пол.       — Есть. — Он махнул лапой, дыша чуть чаще. — По очкам ничья, если честно.       Маки хмыкнула и вытерла лоб тыльной стороной руки, отступая.       — Следующие, — произнесла Кацуми, не поднимая головы. — Инумаки. Со мной.       Инумаки встал со скамьи, не спеша, без излишней серьёзности — скорее с лёгкой, почти игривой настороженностью. Он коротко потянулся, разминая плечи, и встал напротив Кацуми, сохраняя привычную полуулыбку, с которой он выходил на любые спарринги. Но когда она подняла на него глаза — через очки, через неподвижную маску лица — что-то в нём дрогнуло.       — Тунец, — сказал он, мягко, будто предлагая: давай полегче сегодня. Она не ответила. Даже не моргнула. Только чуть изменила стойку — ноги шире, корпус напряжённее, руки перед собой, в перчатках, сжавшихся в готовности.       — Начинай, — сказала она. Голос был ровным, но пустым, как будто за ним ничего не стояло.       Инумаки шагнул вперёд, без резких атак — скорее разведка: лёгкий выпад, уход вбок, снова мягкое давление, чтобы прочувствовать дистанцию. Он знал, как с ней работать: аккуратно, через движение, сдержанно. Но едва он приблизился чуть ближе обычного, её реакция была… неадекватной.       Кацуми сорвалась с места слишком резко. Слишком мощно. Она ударила не в полную силу, но с той злостью, которая не принадлежала учебному бою. Первая связка была прямой, почти машинальной — удар в корпус, разворот, захват за плечо. Инумаки отшатнулся, пытаясь мягко выйти из клинча, но она перехватила его за предплечье и резко дёрнула — как на реальной миссии.       Панда привстал. Маки шагнула вперёд. Инумаки ничего не сказал, но в его движениях появилась оборона — уже не учебная, настоящая.       — Эй! — крикнула Маки. — Ты вообще в порядке?       Кацуми не остановилась. На миг её движения стали ещё резче, будто она уже не видела перед собой ученика — только угрозу. Очки сползли на переносице, лицо — напряжённое, бледное, губы прижаты плотно, как у человека, который не слышит, что ему говорят.       Панда быстро шагнул ближе.       — Хакаяса-сенсей!       И только тогда она остановилась. Резко. Внезапно. Замерла, как будто что-то внутри сломалось, как натянутая струна, лопнувшая в тишине. Рука всё ещё была сжата в кулак. Инумаки стоял в шаге от неё, не шевелясь.       Кацуми опустила руку. Повернулась. Не извинилась. Не объяснила. Просто молча вышла из зала, и её шаги эхом прокатились по коридору — глухим, неестественным звуком, будто из другой реальности.       Когда дверь за ней закрылась, в зале повисла густая, тягучая тишина. Даже шаги Кацуми за стеной стихли слишком быстро, будто её и не было вовсе. Панда первым нарушил молчание, обернувшись к Маки:       — Это вообще что было?.. — голос у него был тихий, с растерянностью, которую он редко показывал.       Маки стояла посреди татами, сжатыми кулаками, тяжело дыша — не от тренировки, а от злости, которая, казалось, лязгнула в ней, как металл.       — Она сорвалась. На Инумаки. Просто так! — прорычала она, не скрывая ярости. — Если бы он не отступил вовремя, могла бы травмировать!       — Хакаяса-сенсей… — начал было Панда, но Маки резко перебила:       — Она не в себе! Ты видел? Это не просто усталость. Это… — она запнулась, глядя туда, где только что стояла Кацуми, и прищурилась.       Инумаки всё ещё стоял на том же месте, где оборвался спарринг. Он выпрямился, слегка покачал головой — мол, всё нормально.       — Лосось, — сказал он тихо, но лицо у него было серьёзным. Без тени привычной мягкости.       Маки развернулась и со злостью бросила шест на пол.       — Так нельзя. Если она не справляется — пусть отдыхает, пусть отказывается. А не врывается в зал, как на поле боя.       — Думаешь, учитель Годжо знает? — осторожно спросил Панда.       — Годжо всё знает, он просто делает вид, что нет, — фыркнула Маки и уже холодно добавила: — Надо кому-то сказать. Шоко, может. Или Яге.       Она не сказала вслух, но думала об одном: если Кацуми снова выйдет на миссию в таком состоянии — в следующий раз ученик может не отделаться лёгким испугом.       В коридоре было прохладно, пол под её ногами скрипел в отдельных местах, и каждый звук отдавался в голове хрустом — как будто там трещал лёд. Кацуми шла быстро, почти не дыша, будто надеялась уйти от того, что только что произошло. Шаг за шагом — не в сторону медкабинета, не в сторону учительской, а туда, где реже бывают люди. В архивные коридоры, где стены не отражали голосов, и тишина была плотнее обычного.       Она не думала. Не хотела думать. Руки дрожали, но она продолжала сжимать их в перчатках, будто пыталась удержать остатки контроля пальцами. В голове пульсировало: «сильно, слишком сильно, ты сорвалась», но голос этот звучал приглушённо, как если бы мысли были записаны на старой плёнке, сквозь которую пробивалась помеха.       Она знала, что перегнула. Видела, как Инумаки напрягся. Видела глаза Маки — колючие, злые, почти обвиняющие. Всё это она прочувствовала за секунды, но не остановилась тогда. Не смогла. Потому что не Инумаки был перед ней в тот момент.       Перед ней стояло нечто, изогнутое, с нечеловеческим силуэтом, с пустым лицом, которое она уже видела в том месте, из которого не вернулась до конца. Она опустилась на скамью в дальнем коридоре, задвинувшись в нишу, прикрытую шкафом для старых документов. Прислонилась затылком к стене. Закрыла глаза.       Мир покачнулся. На миг ей показалось, что потолок треснул — не громко, а как будто начал расходиться по швам, и оттуда капнула тень. Она резко открыла глаза. Пространство снова стало прежним. Но внутри уже было поздно что-либо исправлять.       Она потеряла контроль. Не в поле. Не на миссии. А в учебном зале, на глазах у учеников. И в этом, как ни странно, была не только тревога. Была усталость. Как будто сломался последний затвор, который сдерживал всё это с той самой поездки.       Следующие дни тянулись бесформенно, без границ и ориентиров — будто время расползлось, потеряло ритм, растворилось между снами и короткими пробуждениями, которые не приносили ничего, кроме усталости. Кацуми почти не выходила из комнаты. Не потому что не могла — а потому что не видела смысла.       Она не ела, разве что иногда глотала воду, просто чтобы не чувствовать головокружения. Даже голод больше не отзывался в теле — исчез, как исчезает всё, что слишком долго игнорируют. Одежда, в которой она ходила, стала свободнее, кости начали проступать под кожей: ключицы, запястья, рёбра. Это злило её, раздражало, и чтобы не видеть — она перешла на мешковатые толстовки, широкие штаны, капюшоны. Ничего не подчёркивающее, всё скрывающее. Тело стало чем-то лишним, чем-то, от чего хотелось отгородиться.       Замечания Яги по поводу формы — строгие, но не грубые — она игнорировала. Не в ответ, не в спор, просто смотрела сквозь него, молча, как сквозь стекло. Её лицо за тёмными очками оставалось неподвижным, и даже когда он говорил прямо: «Ты нарушаешь правила», — она лишь чуть качала головой и продолжала молчать. Как будто вопрос касался кого-то другого.       А потом, впервые, она не пришла на занятие. Без предупреждения, без записки, без причины. Второкурсники собрались в кабинете, ждали в привычной тишине. Маки вертела шест в пальцах, Панда что-то шептал Инумаки, Инумаки отвечал по-обычному, но голос его звучал глуше. Время шло.       Дверь открылась, и вошёл директор. Он не смотрел по сторонам, только сказал:       — Занятие сегодня отменяется. Преподаватель не сможет присутствовать.       И всё. Ни объяснений, ни замены, ни даты переноса. Лишь сдержанный тон, за которым угадывалось: что-то не так, но это — не ваше дело.       После этого никто из учеников больше не спрашивал, где она. Но каждый, по-своему, начал ждать, когда она снова появится.       В тот день, когда ученики сидели в кабинете в ожидании, а вместо неё вошёл Яга, Кацуми всё ещё была в своей комнате.       Шторы были плотно задвинуты, хотя за окном и без того стоял тусклый, серый день. Свет пробивался лишь сквозь тонкую щель под дверью — тонкая полоска, которую она не замечала. Она лежала на кровати, не под одеялом, а прямо поверх покрывала, в том же объёмном худи, что носила последние три дня, и в тёмных трениках, скрутившись на боку, с руками под щекой, как будто в этой позе можно было спрятаться от гравитации, от мира, от себя.       В комнате было тихо, слишком тихо — даже часы на стене она давно сняла. Единственным звуком был хриплый вдох, потом долгий выдох, и снова — пустота.       Перед ней стояла полупустая чашка — возможно, с чаем, который остыл ещё утром, или с водой, в которой плавала размокшая таблетка. Она не прикасалась к ней. В голове всё слиплось: время, цели, лица. Пространство ощущалось неправильно — углы будто сдвинулись, вещи отбрасывали неестественные тени, и она почти не сомневалась, что часть этого — не просто от усталости.       Она знала, что должна встать. Знала, что это тот самый день. Что ученики собрались. Что в расписании — её фамилия. Что Яга, скорее всего, уже в курсе. Что кто-то обязательно что-то скажет, заметит, запишет.       Но она не двигалась. Даже мысли о том, что подумает Маки, что скажет Панда, как посмотрит Инумаки — не пробивали её апатию. Всё это оставалось там, далеко, за дверью. Здесь же — был только вес тела, приглушённое давление за грудиной и тупое напряжение в висках, будто кто-то медленно сжимал голову изнутри.       Одна из её перчаток лежала на полу. Вторая — где-то под кроватью. Их скомканное отсутствие почему-то казалось особенно болезненным.       Она моргнула. Но не заплакала. Слёзы ушли несколько дней назад. Или недель. Или лет — ей было всё равно.       Стук был негромким, но в этой тишине раздался как выстрел. Один раз. Пауза. Второй. Кацуми не пошевелилась. Только глаза медленно повернулись к двери.       — Кацуми, — голос Яги за ней был ровный, без раздражения, но твёрдый. — Открой.       Она не ответила. Не встала. Даже не изменила позу. Через несколько секунд — щелчок замка. У неё не было привычки запираться.       Дверь открылась. Он вошёл и закрыл её за собой, не дожидаясь приглашения. Посмотрел на неё — развалившуюся на постели в мешковатой одежде, с распущенными, небрежными волосами, и с лицом, которое не отражало ничего.       — Так и будешь лежать? — спокойно спросил он, подходя ближе. — Пропуск занятий, неподобающий вид, игнорирование расписания. Дальше что?       Кацуми всё ещё молчала. Взгляд её скользил мимо него, как будто он был проекцией — нереальным, временным. Яга посмотрел на неё с минуту, затем заговорил, чуть громче:       — Завтра — отель «Сэйдзю», район Сэтагая. Закрыт с весны. Пять этажей. Несколько исчезновений сотрудников, жалобы жильцов на искажение пространства, провалы во времени. Предварительный осмотр — следы проклятой энергии, нестабильной, возможно с остаточным сознанием.       Он смотрел прямо на неё.       — Миссия индивидуальная.              Пауза.       — Если откажешься — неофициально ты свободна. Официально — я подам рапорт о временном отстранении. Без допуска к преподаванию, без допуска к заданиям. Без допуска к ученикам.       Он говорил без жестокости. Просто — как ставит диагноз врач.       — Либо ты выходишь. Либо мы списываем тебя.       Он развернулся к двери, не дожидаясь её ответа.       — Решай. До завтра. Утро. Восемь.       И ушёл. Тихо. Без хлопка двери. Как будто ничего важного не было сказано.       Когда дверь за ним закрылась, тишина снова наполнила комнату. Но теперь она была другой. Не той вязкой, глухой пустотой, в которой можно было растворяться днями, а жёсткой, сдавливающей — будто тиски сомкнулись на горле.       Кацуми лежала ещё долго. Не двигалась. Не думала. В голове не было ничего, кроме его слов, которые начали повторяться циклично, как в заевшей плёнке: «либо выходишь, либо списываем», «без допуска», «решай».       Она знала этот тон. Знала, что это не угроза и не шантаж. Это была реальность, сухая и прямая. В его голосе не было злобы — только необходимость. Он не пытался её спасти. Он оставлял выбор. И это было страшнее, чем если бы он кричал, давил, уговаривал. Остаться здесь — значило исчезнуть. Без официальной миссии. Без статуса. Без смысла.       Она села. Медленно, как будто тело было чужим. Обхватила себя за плечи — холодно, хотя в комнате не было сквозняка. Потом поднялась. Шагнула вглубь. Сняла свитер. Посмотрела на себя в зеркало — мельком. Больше нельзя было не видеть.       Рёбра проступали под кожей. Под глазами — синяки, не фиолетовые, а землистые, как тень, которую не смыть. Волосы спутаны. Плечи обвисли. Это тело не внушало ничего — ни страха, ни силы, ни уверенности. Только вопрос: как оно ещё ходит.       Она медленно стянула всё, что было на ней, оставшись в нижнем белье, прошла к душу. Открыла кран. Вода лилась ледяная, но она не изменилась в лице. Стояла под ней, пока капли стекали по позвоночнику, пока дрожь не превратилась в спазмы.       В тот вечер она впервые за много дней начала собираться. Без спешки, без автоматизма. Как в старые времена, когда каждая вещь имела вес. Форма — тёмная, строгая, удобная. Оружие — простое, надёжное. Перчатки. Часы. Записка с адресом отеля. Бумага, на которой она медленно, почти каллиграфически, вывела пару строк — для Годжо. На всякий случай.       Она легла поздно, почти под утро. Без снов. На рассвете встала. Очки были на месте. Пальто — снова с химчистки. Перчатки — натянуты до костяшек.       В восемь ноль-ноль машина ждала у входа. Она вышла, не обернувшись.       Автобус шёл медленно. Колёса размеренно стучали по асфальту, и город за окном казался плоским, как декорация — мутным, не настоящим. Кацуми сидела у окна, в притихшем, почти пустом салоне. На ней было только пальто, очки, перчатки — никакого шарфа, никакого рюкзака. Она не взяла с собой ничего, кроме необходимого: всё лежало в карманах, как у мага, который идёт не на миссию, а в забвение.       Она не следила за маршрутом. Просто ждала, пока улицы начнут менять масштаб, пока высокие здания станут редкими, а город растянется в бетонную серость. Автобус остановился у неработающего светофора — неподалёку стояло нужное здание.       Отель «Сэйдзю» возвышался у перекрёстка, отстранённый от всего окружающего. Пять этажей, облупленный фасад, вывеска, в которой не горело три буквы. Его хотели отреставрировать, но забросили — это чувствовалось: в недоделанных лесах, в чёрных мешках у входа, в перекосившейся табличке с логотипом. Здание будто хотело, чтобы его забыли.       У входа её ждал мужчина — в поношенном светлом пальто, с папкой в руках. Он переминался с ноги на ногу, взгляд у него был встревоженный, но приглушённый, как у тех, кто уже видел достаточно странного, чтобы не удивляться.       Он подался вперёд, как только она приблизилась:       — Вы… из школы, да? Специалист? По… — он не договорил.       Кацуми кивнула. Ни имени, ни удостоверения — просто кивок.       — Нам сказали, что приедет кто-то… кто разберётся. На третьем всё началось. Лифт не работает, но… — он замолчал, глядя на неё с нарастающим беспокойством.       — Ведите, — сказала она, без выражения. — Без объяснений. Просто покажите, где было впервые.       Он кивнул. Почти с облегчением. Повернулся, и она пошла за ним, вглубь тёмного холла, где воздух стоял странно плотный — как перед грозой.       Внутри отель был ещё хуже, чем снаружи. Холл встретил её не тишиной — замиранием, как будто всё вокруг знало: кто-то пришёл, кто-то чужой, и теперь здание снова будет дышать. Пыльная мебель, покрытая тканью. Часы, остановившиеся на 3:17. Зеркала в трещинах. Свет, будто сдвинутый — лампы горели, но как-то неправильно: один угол был слишком ярким, другой — в тени.       Администратор вёл её к лестнице, не оборачиваясь.       — Первое исчезновение — горничная. В номере 304. Сначала жаловалась на звуки в ванной. Потом… просто не вернулась. Вещи остались. Телефон — на столе. Дверь была заперта изнутри.       Кацуми не задавала вопросов. Только отметила, как у неё внутри сжимается грудная клетка — не от страха, от узнавания. Давление проклятой энергии ощущалось не сразу, но оно было. Расплывчатое, вязкое, как тёплый дым, который ещё не дотронулся, но уже знал, где ты.       Когда они дошли до третьего этажа, он выглядел… искажённым. Коридор будто чуть заваливался вправо, но не физически — это чувствовалось только в теле. Стены сжались. Пол казался длиннее, чем должен был быть.       — Номер в конце, — прошептал мужчина и остановился.       Кацуми прошла мимо него.       Дверь 304 стояла приоткрытой. Она толкнула её и вошла. Комната была в порядке. Слишком в порядке. Постель аккуратно застелена. Телевизор выключен. Свет включён. Всё — будто замерло в точке, где кто-то жил, но на полшага до исчезновения. На столе — телефон. Экран треснут, но не разбит. На полу — расческа. В ванной — вода, капающая из крана. И тишина. Такая, что слышно, как сердце начинает биться громче.       И тогда она поняла. Эта миссия — не просто зачистка. Здесь что-то ждёт. И, возможно, уже знает, кто она.