До того, как вспомню

      Утро было таким ясным, что даже облака, казалось, чувствовали себя неуместно. Небо — вымытое до чистого, почти стеклянного оттенка — распласталось над кампусом, как открытая книга, страницы которой никто не спешил переворачивать. Солнце ещё не успело стать навязчивым; оно просто касалось плеч, крыш, перил и волос — как любопытный ребёнок, который только учится быть настойчивым.       Жара началась рано. Не как гнев — резко и слепо, — а как затянутая тягучая тоска по прохладе. С самого утра воздух будто обнимал слишком крепко, оставляя на коже отпечатки липкости и невысказанных претензий. Окна были распахнуты, но ветер не заходил: он дул выше, где живут птицы и обитают те, у кого есть выбор.       Кацуми сидела на краю кровати босиком. Щенок, развалившись на полу, дышал часто, тяжело, как старик, проживший слишком много лет. Она подала ему блюдце с водой — тот неохотно подошёл, понюхал, сделал пару глотков и ушёл обратно в тень под стол.       Она встала, как будто нехотя, и потянулась — движения были медленные, почти кошачьи. Спать было жарко, просыпаться — лениво, собираться — уже подвиг. Но на автомате она вытащила из шкафа светлые льняные палаццо, цвета топлёного молока: ткань прохладная на ощупь, рассыпается мягкими складками, не липнет к ногам.       Тёмно-зелёный топ с глубоким вырезом и объемными рукавами она выбрала больше из упрямства, чем из комфорта. Он был плотнее, чем стоило бы надевать в такую погоду, но выглядел достойно. В нем было ощущение защищённости, и в то же время — почти сценическая открытость. Вырез подчеркивал ключицы, а рукава создавали силуэт, будто она вот-вот выйдет на подиум преподавать теорию проклятия с особым пафосом.       На ноги — тонкие туфли-лодочки, такого же тёмно-зелёного цвета, открытые, с аккуратным каблуком в три сантиметра. Стопа выглядела изящной, но шаг оставался устойчивым. Она провела пальцем по ремешку, проверяя, не натрёт ли. Потом, как бы в знак завершённости, кивнула сама себе в отражении.       Из шкатулки — золотая подвеска, тонкая и многослойная, цепочки чуть запутались, но она не торопилась. Посередине висел тёмный изумруд — тяжёлый, упрямо-зелёный, с тем же оттенком, что и очки, которые Годжо настоятельно попросил взять с собой. Она застегнула украшение на шее, и только потом надела почти узкие очки в золотистой оправе.       Серьги — средние, круглые, тоже золотые — ловили свет и отбрасывали крошечные блики на шею. Она посмотрела в зеркало — и впервые за утро почувствовала, что тело и сознание снова принадлежат одной системе.       Взгляд скользнул в сторону: щенок наблюдал за ней из-под стола.       — Что? — спросила она. — Мне надо выглядеть как человек, даже если этим утром быть человеком чертовски жарко.       Дверь за её спиной щёлкнула, и Кацуми сразу ощутила, как жар накатывает стеной. Здание хоть и продувалось, но снаружи — совсем другой мир. Там солнце уже пекло по-взрослому, размягчая асфальт, превращая воздух в марево.       Щенок уже бодрствовал. Он ждал её у двери, потом пробежал по ступеням вниз, а теперь возвращался — грациозно, с тем странным благородством, что порой бывает у дворняг, если никто их в этом не упрекал.       Капли росы ещё не успели высохнуть, и трава цеплялась к лапам, будто пыталась уговорить: «Не ходи туда. Здесь безопаснее». Кацуми думала, что в траве, возможно, больше инстинкта, чем в ней самой. Она всё ещё не могла точно объяснить, почему осталась. Или почему вдруг начала просыпаться с мыслью о чьём-то голосе, слишком весёлом для семи утра.       — Не смотри так, — пробормотала она псу, когда тот остановился и уставился на неё, будто осуждая.       Он тявкнул. Очень тихо. И ушёл вперёд, взяв курс на административный корпус — как будто знал маршрут, который ей самой ещё предстояло выбрать.       Она шла быстро, стараясь не дышать ртом. Щенок трусил чуть впереди, петляя от одной полоски тени к другой. Когти щёлкали по камню, иногда поскальзываясь на трещинах.       Кацуми думала о расписании — студенты сегодня были особенно вялые, вчера кто-то из них снова затеял дуэль, и теперь придётся читать лекцию на полусонную аудиторию с замотанными плечами и фингалами. Но зато будет тишина. Возможно.       Тень пробежала слева. Она обернулась, но — ничего. Просто птица, наверное.       Она свернула за угол, ведущий к учебному корпусу, когда кто-то резко выдернул её за локоть. Движение было ловкое — точно выверенное, без лишней грубости, но с напором. Спина вжалась в стену, ладонь закрыла ей рот.       Инстинктивно она дернулась, рука пошла к подвеске — но увидела перед собой знакомый профиль. Очки. Улыбка. Белые волосы, собранные небрежно, как всегда.       — Чш-ш. Я под прикрытием, — прошептал Годжо, не убирая руки.       Она прищурилась так выразительно, что могла бы сжечь его взглядом. Он усмехнулся.       — Всё-всё, — он убрал ладонь, — просто ты выглядишь слишком красиво для преподавателя теории, и это требует немедленного вмешательства.       — Вы… — начала она, но тут из-за соседнего здания прошли трое студентов. Один из них что-то буркнул про «надеюсь, она не задаст домашку», другой махнул рукой в сторону входа.       Годжо прижался ближе. Кацуми замерла.       Щенок стоял в двух метрах, глядя на них с таким видом, будто видел всё, знал всё и собирался доложить директору.       — Тихо, шерстяной террорист, молчи, — прошептал Годжо.       — Вы сумасшедший, — тихо ответила она.       — Да, но в хорошем смысле. Пойдём, у меня есть план: притвориться, что у нас роман, чтобы никто не понял, что у нас роман.       — Идите к чёрту.       — Уже там, тебя жду.       Она фыркнула. Он вышел первым, как ни в чём не бывало, и громко чихнул, привлекая к себе внимание студентов. Кацуми осталась на месте на пару секунд, дожидаясь, пока пульс опустится хотя бы до приемлемого уровня. Щенок ткнулся носом ей в колено, как будто спрашивал: «Ты жива?»       — Так куда маршируем?       — Лекция, — коротко ответила она.       — А, ты собираешься их мучить. Прекрасно. Я буду сидеть сзади и поддакивать. Для моральной поддержки. Или неморальной, в зависимости от темы.       Они свернули в аллею, где теней было чуть больше. Годжо замолчал, но ненадолго. Вдруг он сбавил шаг, пригляделся.       — Подожди.       Кацуми остановилась — не потому что он сказал, а потому что ощутила, как он смотрит. Тот взгляд, от которого становится неуютно: слишком внимательный, слишком… честный.       Он протянул руку и слегка коснулся её запястья.       — Где перчатки?       Она опустила глаза на свою ладонь. Без привычной ткани, без барьера. Прямо — кожа. Руки выглядели почти беззащитными.       — Я хочу отпустить их, — сказала она спокойно. — Хватит. Я пряталась за ними слишком долго.       Он ничего не сказал, но она чувствовала: его внимание стало ещё тише. Словно он не дышал.       — А трость?       Кацуми пожала плечами.       — Учусь ходить без опоры. Если всё равно шатает, пусть хотя бы по-честному.       Он всё ещё смотрел на неё, но теперь по-другому. Как будто искал, где именно внутри неё родилась эта хрупкая, упрямая честность.       — Это звучит…       — Не говори «храбро». Не начинай.       — Ладно. Это звучит… потенциально травмоопасно.       Она усмехнулась.       — Твоя забота трогает до глубин души.       — У меня просто хобби — следить, как ты превращаешься в новую версию себя. Как сериал с медленным развитием персонажа, но с отличной актрисой.       Он пошёл вперёд. Щенок подбежал к Кацуми, ткнулся носом в её ногу, и она, не глядя, наклонилась его погладить.       — Вот видишь, — сказала она ему, не повышая голоса. — Даже ты понял быстрее, чем он, что это не про храбрость. Это просто… надо.       Они снова шли молча, но это уже была другая тишина — не раздражённая, не обиженная, а та, в которой можно было слышать, как жужжат далёкие стрекозы, как воробей перелетает с одной ветки на другую. Кацуми шла с прямой спиной, и теперь, без трости, каждый шаг будто собирался заново: стопа, баланс, следующее движение.       Годжо шёл рядом, раскачивая бутылку с какой-то жидкостью — скорее всего, мерзкой, но с претензией на освежающую. Щенок петлял то впереди, то сбоку, периодически задерживаясь у кустов, нюхая землю, будто сверяясь с древней картой запахов.       Тень от деревьев становилась гуще, и воздух там уже не просто грел — он дрожал. Казалось, само пространство прогибается от жары, а листья над головой вот-вот зашипят, как капля воды на сковороде.       Кацуми собиралась было что-то сказать — возможно, очередную колкость по поводу «света магического будущего», когда Годжо внезапно остановился.Он повернулся к ней, и прежде чем она успела среагировать, подхватил её за руку. Не резко, не грубо — но с напором. Пальцы сомкнулись чуть ниже локтя — уверенно, тёпло. Она едва не споткнулась от неожиданности.       — Эй! — сказала она, но он уже свернул в сторону. — Годжо-сенпай, — нахмурилась она, — мы идём не туда. Студенты. Лекция. Моё расписание, Ваше безразличие — помните?       Он обернулся через плечо. И ничего не ответил. Просто улыбнулся. Та самая улыбка — где уголки губ едва приподнимаются, а глаза становятся почти прозрачными. И сверкают. Тихо, как лезвие при свете.       Кацуми замерла. Этот взгляд она знала. Это был взгляд человека, который что-то задумал — и решил, что объяснять бесполезно, потому что ты всё равно пойдёшь. Или он утащит.       — Мы куда? — спросила она. Уже мягче, без особой надежды на нормальный ответ.       — Сюда, — сказал он. И потянул.       Щенок, уловив смену маршрута, обрадованно залаял и понёсся вперёд. Видимо, он всё одобрял.       Кацуми хотела было сопротивляться, но… шаг уже сделан. Пальцы его руки — крепко. И жаркая тень теперь ложилась иначе — по диагонали, через лица, через дорогу, на которой почти не было других людей.       Она вдруг поняла, что впервые за долгое время позволила кому-то вести. Не спорить, не контролировать, не останавливать. Просто — идти. За кем-то, кто улыбается вот так, как будто знает, куда.       И почему-то это пугало гораздо сильнее, чем всякая неизвестность.       Они свернули с главной дорожки, где пыль светилась в воздухе и гул был постоянным — шум голосов, птиц, крыльев, шагов. Здесь всё стихало. Сад начинался не резко — сначала как чуть более густая зелень, потом — как будто лес пробрался в кампус и решил задержаться.       Трава была чуть выше обычной, не выстрижена по форме, как на остальной территории — свободная, живая. Ступая в неё, ощущаешь мягкость, как будто земля дышит. Воздух стал гуще. Пахло чем-то прелым, старым, спокойным. Ветви деревьев тянулись друг к другу над головой, создавая естественный купол, под которым свет рассыпался тусклыми пятнами.       Они шли по узкой тропке, где почти не было следов — лишь изредка примятая трава говорила о том, что кто-то здесь всё же бывал. Листья шевелились лениво, как будто и им было жарко. Птицы замолкли. Остался только звук шагов — её осторожных, его лёгких. Щенок где-то сбоку хрустел ветками, периодически выбегая вперёд и исчезая за кустами.       Сад расширился — не внезапно, а как бы постепенно, словно сам колебался, пускать ли их. В центре — старый стол из шершавого дерева, с неровной поверхностью, на которой за годы дождей выступили прожилки и пятна, похожие на карты. Вокруг — низкие скамейки, чуть покосившиеся, покрытые мхом и временем. Всё выглядело забытым. Но не заброшенным.       Годжо подошёл к столу и поставил на него свою бутылку. С легким глухим звуком — тот, что издают стеклянные сосуды, наполненные чем-то подозрительно неконкретным. Она, как и всегда, выглядела чуть слишком мутной для воды, слишком яркой для чая и слишком странной для чего угодно одобряемого здравым смыслом.       Он не смотрел на неё. Просто стоял, глядя вперёд, как будто слушал, как сад дышит.       Кацуми остановилась чуть в стороне. Солнце пробивалось сквозь листву и падало на её лицо пятнами, как отражения на воде. Тень была прохладной, а её сердце всё ещё било в ритме прежнего шага — чуть быстрее, чем нужно для покоя.       Щенок выбежал на поляну, залаял один раз, словно утвердил: место годное. И сел у скамейки, сложив лапы, будто он тут был всегда.       — Я проверил — официально чай. Но если пить не глядя — может и показаться весело, — сказал Годжо, усаживаясь как всегда — небрежно, раскидисто, будто у этого деревянного стола была личная подушка безопасности под его эго.       Кацуми остановилась на секунду, не сдвинувшись с места. Она посмотрела на него через тёмные очки — взгляд прямой, оценивающий. Он слегка склонил голову в сторону, беззастенчиво глядя в ответ, как будто знал, что она всё равно сядет. И, конечно, был прав.       — Вы на работе, — напомнила она, сухо, почти без интонации. Голос — ровный, низкий, чуть усталый. Из той категории голосов, которые не повышают — они просто режут точнее.       — А ты — прекрасна, когда делаешь вид, что злишься, — произнёс он так, будто сообщал о погоде. С чуть заметной улыбкой — не насмешливой, а ленивой. — Хочешь попробовать?       Кацуми села рядом. Скамейка была шероховатой, под деревянными планками чувствовалась старая прочность, слегка вдавленная временем. Поверхность приятно охлаждала спину, несмотря на жару, и от этого возникло ощущение, будто сад обнимает — не тепло, а честно, чуть сурово.       Она не сразу взяла бутылку. Сначала провела пальцами по шершавому краю стола, словно проверяя его подлинность. Потом всё-таки взяла — не с интересом, а скорее из необходимости.       Бутылка была прохладной, конденсат стекал тонкой дорожкой, оставляя влажный след на её ладони. Кацуми поднесла её к лицу и вгляделась.       — Это мятный настой, — определила она, чуть отстранённо. — Идеальный способ замаскировать любое преступление.       — Ага, — кивнул Годжо и сделал глоток. Губы чуть скривились — то ли от крепости мяты, то ли от воспоминаний. — Поэтому я всегда беру два: один — на занятия по проклятиям, другой — если вдруг попадусь на административное совещание.       Он глянул на бутылку, прищурился, будто вспоминая.       — Хотя, возможно, я перепутал. Если сейчас начну спонтанно видеть будущее — извини заранее. Кацуми не ответила. Она лишь подняла бровь, слегка повернув голову в его сторону. Не удивлённо — с лёгким разочарованием, как будто перед ней кот, который снова полез на стол, и она заранее знала, что полезет.       В этот момент щенок — тот самый песочного цвета, с ушами, которые жили своей жизнью, — подошёл, не спеша. Он сел рядом с её ногой, ткнулся носом в лодыжку, а потом завалился на бок, вытянув лапы, словно демонстрировал абсолютную капитуляцию перед этим днём, этой тенью, этими людьми.       Годжо склонился и почесал его за ухом, лениво, как будто это было естественным продолжением разговора.       — Как ты его назвала?       — Не назвала, — ответила Кацуми. Ни колебания, ни оправдания — просто факт.       — Вот и плохо. А вдруг он думает, что его зовут «иди сюда»?       Щенок заворочался, вздохнул с показной тяжестью и уткнулся носом в её щиколотку, подставив под солнце мягкий бок. Кацуми машинально провела пальцами по его спине. Жёсткий короткий мех, еле заметное биение сердца, тепло, сосредоточенное и доверчивое.       Годжо снова откинулся назад, смотря в просвет между листьями. Его очки слегка съехали, а волосы блестели на свету, как стеклянные нити. Всё вокруг замерло — как будто даже сад решил дать им пять минут без времени, без ролей, без обязанностей.       Щенок, улёгшийся с видом существа, достигшего дзена, внезапно шевельнулся. Его нос вздрогнул, усы затрепетали, и он, будто поймав внутренний импульс, неожиданно лизнул Кацуми в щиколотку — быстро, точно, с чётким намерением.       Кацуми вздрогнула. Нога дёрнулась, чуть соскользнув с земли, и только с усилием она вернула себе контроль, не врезавшись каблуком в стол. Резкое движение отозвалось в спине, но она ничего не сказала. Только моргнула, будто от неожиданного порыва ветра.       — Вот, — Годжо кивнул, ни на секунду не изменившись в лице. — Начался ритуал признания. Если он тебя лизнул, значит, ты либо его мать, либо верховный жрец.       Он прищурился, вглядываясь в собаку так, будто тот собирался заговорить.       — Хотя, может, ты просто сидишь на его любимом месте. У него был… характер.       Щенок в этот момент зевнул и положил голову на её ногу, совершенно безмятежно, с выражением существа, которое никогда не будет платить за аренду.       Кацуми тихо вздохнула. Не раздражённо — просто приняла как данность. Сегодня она — подушка, стол и высший авторитет в одном лице.       В аудитории стоял дух томительного безделья. Воздух был тёплым и застоявшимся, как будто помещение с утра проглотило солнечный луч и не смогло переварить. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы полосами — пересекал парты, лица, доску, напоминая клетку, в которую заперли десяток уставших, но всё ещё опасных зверей.       Сначала всё шло по плану. Студенты расселись, как обычно — в своих привычных местах, с тетрадями, конспектами, магическими артефактами и бодрой иллюзией, что это будет ещё один стандартный учебный день. Но прошла минута. Потом ещё пять. А потом начало происходить страшное: они остались наедине с собой.       Юджи первым начал раскачиваться на стуле, отрывая задние ножки от пола и удерживая равновесие за счёт одного только инстинкта выжившего. Его лицо выражало экзистенциальное равнодушие, как у человека, видевшего слишком многое для своих лет. Через пару минут он уже принимал ставки от Панды и Инумаки: сколько он продержится, прежде чем рухнет.       Нобара сидела на столе, закинув ногу на ногу, щёлкала пальцами и проверяла, может ли вызвать слабое проклятие просто от скуки. Когда не получилось, она сделала вид, что не особо и хотелось.       В углу трое студентов начали подбрасывать энергетические жетоны в воздух, устраивая соревнование: у кого зависнет дольше, прежде чем рассеется. Один жетон разорвался с негромким вжух, оставив запах палёной бумаги и след на потолке.       Мэгуми, уставившись в одну точку на парте, размышлял, возможно, о смысле жизни, возможно — о преступлениях против тайм-менеджмента. Он не шевелился, как статуя упрёка. Только иногда поднимал взгляд, чтобы убедиться, что пара всё ещё не началась.       Панда вытянулся на последней парте, положив голову на сложенные руки. Его лицо выражало боль человека, который пришёл на лекцию вовремя — и поплатился за это.       — Если они не придут ещё минут двадцать… — начал кто-то из студентов, — я вызову проклятие прямо здесь. Маленькое. Символическое.       Шёпот перерос в трёп. Кто-то достал сладости из рюкзака, начались обмены, передача пакетов по рядам, срывы упаковок, как будто это уже был пикник. Кто-то раскладывал карты — то ли Таро, то ли игральные. То ли вообще учебные — с профилями древних чародеев, которые теперь выглядели особенно судорожно при свете нетерпения.       Кто-то нарисовал на доске лицо преподавателя и написал «Ждём как манну небесную», добавив стрелку с подписью «манна отменилась».       Наконец, когда шкала апатии перешла в зону самозабвения, Маки, которая до этого терпеливо сидела с планшетом, встала, подошла к окну и отдёрнула штору.       Сад, видневшийся из окна, сиял как открытка: зелень, мягкие тени, солнечные отсветы. И — словно инсталляция в духе «отдыхающий апокалипсис» — Годжо и Кацуми. За дальним столом, под деревьями, они сидели, беззаботно откинувшись, то и дело склоняясь друг к другу от смеха. Что-то явно смешное — настолько, что даже Годжо держался за живот, а у Кацуми голова была отброшена назад. На столе — бутылка. Стеклянная. Подозрительная. Солнечный луч играл в ней, как в трофее.       Маки молча смотрела.       — А они вообще в курсе, что их видно? — наконец сухо произнесла она.       Это вызвало прилив активности: половина студентов моментально поднялась и рванула к окну, словно коллективный сговор против самоконтроля. Смех из сада действительно был слышен — глухой, глубокий, заразительный.       — Думаю, если бы они знали — смеялись бы ещё громче, — пробормотал Юджи, прижимаясь лбом к стеклу.       — У них что, свидание? — спросила Нобара. — На работе? В рабочее время? В наше рабочее время?       — Это… магическая консультация, — сказал кто-то. — По мятной этике, очевидно.       Группа у окна молчала, кто-то фыркнул. Кто-то уже достал телефон, чтобы снять видео.       На экране виднелись: Кацуми, полусидя, полулёжа, с бутылкой в одной руке и второй — лениво отмахиваясь от чего-то, что Годжо активно пытался ей всучить. Он показывал ей какой-то жест, и она склонилась, пытаясь разглядеть — и рухнула в смех, ударившись лбом о его плечо.       Он расхохотался в ответ, победно вскинув руки, и только что не подпрыгнул на месте. Бутылка качнулась — щенок под столом лениво махнул хвостом, зевнул и уткнулся в её стопу.       Между тем, на столе в аудитории, телефон Кацуми завибрировал. Один раз. Второй. Глухой импульс подложенного на беззвучный режим сообщения.       «а мы тут?» — гласил текст. Отправитель: Маки.       Экран мигнул, снова погас. Больше ничего не произошло. За окном по-прежнему звучал гогот. Маки смотрела на это, как на несущуюся в пропасть повозку. Без лошадей. Без тормозов. Без вменяемости. Она даже не разозлилась. Только глубоко, обречённо вздохнула.       В аудитории всё стало очень тихо.       — Подождите… — прищурилась Нобара. — Это же Яга?       — Это. Он. — выдавил Итадори. Он уже не сидел, он прилип к стеклу, как наблюдатель обречённой катастрофы.       Директор Яга возник с другой стороны сада — будто из ниоткуда, как будто он материализовался прямо между двумя деревьями. Двигался он медленно, размеренно, с той особенной походкой человека, который уже знает, кто виноват, и идёт мстить не спеша. На нём была его обычная тёмная форма, но под солнцем она почему-то казалась ещё мрачнее.       Снизу, под пылающим солнцем, всё ещё царила иллюзия беззаботности: Годжо что-то рассказывал, размахивая руками, Кацуми слегка склонилась к нему, будто пыталась понять — или просто держалась от смеха. На столе покоилась злополучная бутылка, вторая — в руке Кацуми, осторожно прижатая к бедру.       Щенок поднял голову. Уши встали торчком.       Годжо заметил опасность в последний момент — и тут же уронил бутылку. Та покатилась по плитке с неестественно громким звуком. Кацуми без эмоций спрятала свою за спину. Взгляд её стал пустым, как у человека, который мысленно пишет завещание.              Сцена застыла. Пауза затянулась на три дыхания.       А потом Яга оказался рядом.       — Вы одурели оба? Это что такое вы устроили?! — голос Яги ударил, как заклинание по воздуху.       И появился он — сзади, сбоку, отовсюду сразу. Весь в тени, с мрачным лицом, которое говорило: «я не сержусь, я просто уничтожу ваши контракты и карьеры».       — Сатору. Кацуми. Прекрасно. Прекрасно. Вы решили устроить пикник на рабочем месте, прямо во время лекционного блока. Отлично. Я в восторге.       Он не кричал. Он вибрировал. А когда вибрирует Яга — проклятия дохнут в радиусе пяти метров.       Годжо открыл рот, чтобы вставить дежурную шуточку, но — не успел. Яга резко шагнул вперёд, и, пока Кацуми соображала, что происходит, мощным движением заломил ему руку за спину и резко дёрнул вниз.       — Ай! — успел выкрикнуть Годжо, — я хрупкий!       — Ты — идиот, — сухо констатировал директор, не отпуская.       Он повернулся к Кацуми, смерил её взглядом сверху вниз, и тон стал… ещё суше, чем был.       — А Вы, Кацуми, простите, где вообще находитесь? На террасе виллы в Неаполе? Или может, на съёмках рекламной кампании льняной одежды для ведьм среднего звена?       Кацуми чуть повела бровью, но ничего не сказала. Лён переливался на солнце, зелёные туфли тихо блестели. Очки сидели идеально.       — У нас тут, между прочим, не глянцевый журнал и не магический бутик. Хотя, если бы был — Вы бы его сожгли с такой стилистикой.       Он снова метнулся к Годжо. И замер.       — Сатору, — голос стал низким и тяжёлым, как грозовое небо над административной комиссией, — ты где вообще нашёл всё это?       На Годжо была свободная чёрная рубашка с расстёгнутой горловиной и закатанными рукавами, тонкие прямые брюки тёмно-серого цвета, из тех, что подчёркивают форму, но выглядят непринуждённо. На запястье — часы в платиновом корпусе, какие не носят просто так. Очки с узкой чёрной оправой чуть сползли на кончик носа. И, конечно, идеально отполированные чёрные дерби на тонкой подошве, которые были подозрительно новыми для «просто похода в сад».       — Ты должен был пойти на лекцию, а не дефилировать по кампусу как лицо летней коллекции «Магическая распущенность»!       Годжо с самым искренним недоумением оглянулся на себя.       — Это базовый комплект. Мне в нём удобно.       — Это оскорбительно удобно, — прошипел Яга. — Ты выглядишь так, будто идёшь на частную лекцию по артхаусу в галерее, а не на работу! Ты вообще в курсе, сколько твоя обувь стоит? Ты в ней по газону шёл!       — Это замшевая подошва, она сама себя прощает, — невинно ответил Годжо.       — Я тебя не прощу, — процедил директор. — И неважно, во что ты одет — если ты на работе, веди себя как преподаватель, а не как звезда с обложки журнала «Проклятие и стиль»!       Щенок пискнул и бросился за куст. Кацуми медленно положила бутылку на стол. И подняла руки ладонями вперёд.       — Чисто в научных целях, — сказала она ровно.       — Ага. Для магической археологии и полной потери уважения, — буркнул Яга, всё ещё удерживая Годжо. — Сидят, понимаешь, элита школы. Смеются, как дети. Напились… чая. Отлично. Великолепно.       Годжо попытался встать, но Яга лишь усилил хват. Кацуми смотрела на происходящее с тем самым выражением, которое бывает у людей, когда они уже не видят смысла бороться с кармой.       — Учительская. Пять минут. Без комментариев.       Он наконец отпустил Годжо, а тот немного шатается, потирая плечо.       Раньше всё случалось как-то быстро и бесповоротно. Годжо Сатору обладал особым талантом — не только разрушать планирование, дисциплину и репутацию, но и втягивать её, Кацуми, в это безобразие с такой лёгкостью, словно речь шла не о чём-то постыдном, а о чём-то совершенно необходимом. Он появлялся без предупреждения, с той своей вызывающей улыбкой, с уверенностью, что она точно скажет «да». А она действительно говорила. Иногда сразу. Иногда спустя минуту. Иногда после получаса осознанного молчания и пары выдохов через нос.       Он умел убеждать — не аргументами, нет, — а тоном, взглядом, этим напускным легкомыслием, за которым пряталась всё та же его безумная решимость.       «Всего на час, Кацуми. Ну давай. Будет весело».       Ни разу не было весело. Ни разу не закончилось просто. Однажды они пробрались в архив столичного колледжа, чтобы найти «легендарный свиток, запрещённый к изучению». Легендарным он оказался лишь по уровню пыли. В другой раз — он уговорил её составить компанию в ночной вылазке за границы барьера, потому что «там видели проклятие, которое выглядит как лягушка с зонтом». Это оказалось трёхуровневое существо, которое подожгло её плащ, а в отчёте Годжо написал: «реакция была молниеносной — благодаря моему сопровождению».       После всего этого ей приходилось писать объяснительные, получать выговоры, чувствовать на себе косые взгляды коллег. И всё равно — всякий раз она шла. Потому что в его присутствии мир становился нелогичным, зыбким, и слишком похожим на детство, когда ты вроде как понимаешь, что нельзя, но сердце уже несёт в сторону да.       Конечно, заканчивалось это логично: бегом, криками, хлопающей за спиной дверью, либо суровой аудиторией, либо бинтами и ледяными компрессами. Или всё сразу. Но она продолжала идти за ним. Потому что хотела. Потому что в те моменты чувствовала себя живой. И — что бы она там себе ни твердила — нужной.       Учительская встретила их липкой, густой тишиной. За широким окном стоял ленивый полдень — медовый свет стекал по стеклу, скользил по книгам, заливая старые парты и поцарапанный стол, за которым восседал Яга, мрачно склонившись над формуляром.       Он не произнёс ни слова, когда они вошли. Только скрипнул стул, не одобряя компанию, и перьевая ручка снова заскользила по строчке, как нож по точильному камню.       Кацуми прошла вглубь комнаты уверенно, но чуть медленнее обычного — словно проверяя, не обрушится ли потолок. Щенок метнулся вперёд, обнюхал ножки стульев, потом бесцеремонно устроился у неё под ногами, вытянув лапы, как будто знал: это надолго.       Годжо сел в кресло с той самой обезоруживающей грацией, за которую в нём хотелось и влюбиться, и уволить. Он сложил руки на коленях, глянул на Кацуми, та — на него. В глазах у обоих плыло выражение людей, которые только что сбежали с вечеринки и теперь должны написать объяснительную в Минобороны.       На столе перед Ягой лежала тетрадь формата А4 в серой обложке, на которой чернилами было выведено:       «Дисциплинарная хроника. С 1997 года. Всё помню».       Угол был заломан, а обложка испещрена старыми пятнами чая, чернил и — вполне возможно — слёз студентов.       — Вы оба полчаса отсутствовали на рабочих местах, — сказал Яга, не поднимая головы. Голос был ровный, глухой, будто произносился через старый барабан.       Царапание ручки. Ещё одна строчка. Кацуми отметила, что Яга использовал чернила цвета сажи, словно пытался документировать не проступок, а контракт с демоном.       — Смеялись в саду, распивали неизвестную жидкость, нарушили расписание, пренебрегли дисциплиной. Внешний вид: подозрительно презентабелен. Поведение: безобразное. Собака: без опознавательных знаков.       Щенок тихонько чихнул, как будто в ответ.       Кацуми чуть подалась вперёд, сложила руки на столе.       — Это был чай, — спокойно произнесла она.       Яга поднял глаза.       — Тогда это был чрезвычайно весёлый чай.       Пауза.       Снаружи кто-то грохнул дверью — от этого стукнулось сердце, но не Годжо. Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, скрестил пальцы.       — Я предлагаю занести это как командную работу по налаживанию межфакультетского взаимодействия.       — Я предлагаю занести тебя в хронику элитных раздолбаев, — отрезал Яга.             Он снова вернулся к записям. Его брови сдвинулись почти к переносице, как у горного духа, решившего, что смертные зря вылезли на хребет его терпения.       Кацуми щёлкнула застёжкой сумки, словно пробуждая в себе остекленевшую хладнокровность.       — Годжо-сенпай, если Вы ещё хоть раз предложите «попить чаю», я Вас убью.       — Надо было брать мяту с ромашкой. Она успокаивает, — пробормотал он с покаянным кивком в сторону пса, который уже дремал, прижавшись к её ступне.       — Яга тоже успокаивает. Физически. Скручиванием, — холодно отметила она, убирая очки и протирая линзы платком.       — Дисциплинарный отчёт готов, — наконец сказал директор. — Подпишите.       Он сдвинул к ним тетрадь и ручку, резким жестом. Кацуми взяла её первой, поставила свою подпись — сухую, уверенную, без эмоций. Годжо подался вперёд, взял ручку двумя пальцами, будто она могла укусить, и небрежно вывел свою — размашисто и с креном, как будто это была не роспись, а заявление о свободе духа.       Яга отодвинул тетрадь обратно.       — Стиль преступления: эстетически выдержан, — пробормотал он и захлопнул обложку с грохотом, от которого щенок вздрогнул и вылез из-под стола.       Дверь за спиной закрылась с тем характерным звуком, как будто дисциплина лично хлопнула их по затылку. Коридор встретил их пустотой и лёгким эхом — даже шаги щенка звучали громче обычного. Кацуми шла вперёд, чуть опережая, подбородок поднят, плечи прямые, взгляд — вперёд и мимо. Щенок семенил сбоку, мотая ушами и периодически поглядывая вверх, словно ожидая, когда взрослые снова начнут вести себя несерьёзно.       Годжо догнал её и, не сбавляя шага, склонился ближе, достаточно, чтобы его голос прозвучал чуть в ухо:       — Ну, зато красиво попались.       Кацуми не остановилась, не повернулась, но по тому, как чуть приподнялся уголок её рта, было ясно: оценено. Степень идиотии признана — с учётом стиля. Она вздохнула, как человек, не впервые попадающий в протокол, и всё ещё надеющийся на возможность апелляции к здравому смыслу — когда-нибудь, не сегодня.       Щенок чихнул, подскочил и врезался мордой ей в лодыжку. Годжо фыркнул, но сдержался — видно было, что он сдерживает больше, чем просто смех. В нём бурлило какое-то неуместное ликование, как у школьника, который нашёл способ попасть в неприятности и при этом ещё и произвёл впечатление.       Кацуми наконец выдохнула:       — Идеальное преступление — элегантное и эстетичное.       И продолжила идти. А Годжо — следом, как за собственным лучшим провалом.       Кацуми шла по коридору, чувствуя лёгкость в теле, но в голове всё ещё прокручивались воспоминания о том, как они сидели в учительской, когда Яга сдержанно, но решительно давил на них обоих, и как она сдерживала смех, стараясь не выдать неудобство. Она огляделась, заметив, что Годжо шёл рядом, словно ничуть не взволнованный тем, что только что происходило. Это было странно: он как будто был всегда вне времени, вне всех норм и ожиданий. Словно бы и в учительской, и с этим несоразмерным «попаданием» в беду, он чувствовал себя как рыба в воде.       И несмотря на это… было странно, как она не могла не чувствовать себя немного легче рядом с ним.       Когда она украдкой взглянула на него, его лицо было почти совершенно серьёзным — но эта лёгкая улыбка в уголках губ, которая всегда присутствовала у него, говорила о том, что он держит всё под контролем. Даже сейчас, после всего, что произошло, его отношение было как воздух — он мог бросать шутки, не заботиться о последствиях и как-то не испытывать ни малейшего стресса от ситуации.       Кацуми поймала себя на мысли, что с ним рядом всё казалось таким простым. Он был лёгким. И это ощущение наполняло её каким-то непривычным спокойствием. Даже несмотря на его странные выходки, небрежность и тот факт, что он постоянно вел себя так, как будто ничего не стоило его внимания. В его мире, наверное, действительно так и было — всё решалось шуткой, взглядом, фразой. А когда он просто сидел рядом, её присутствие не вызывало у неё ни малейшего напряжения.       Она ощущала, как его отсутствие забот о мнении окружающих вдруг становилось её собственным маленьким островом. Было странно, как легко ему удавалось это делать. Он мог смеяться, не обращая внимания на строгие взгляды, просто быть собой, и в его присутствии ей становилось легче дышать. Всё остальное казалось незначительным.       «Как он вообще может быть таким?»       Она думала, невольно задержав взгляд на его руках, которые спокойно покачивались рядом с ним.       «Он ведёт себя, как будто никто не может нарушить его равновесие. Даже я не могу почувствовать беспокойство рядом с ним. И, наверное, не нужно.»       В тот момент она поняла, как часто она сама скрывала свои переживания за холодной маской. И, возможно, это было потому, что никто никогда не позволял себе так расслабляться, как Годжо. Он был магом, он был мощным и сильным, но его подход к жизни был таким странным — таким, как у человека, который может позволить себе быть лёгким, даже когда мир вокруг полностью взрывается.       Кацуми ощутила странное теплоту в груди. Это было что-то вроде благодарности. Или восхищения? Нет, она не могла позволить себе думать так. Но было тяжело не замечать, как приятно быть рядом с ним, с его спокойной, неизменной лёгкостью. Точно как если бы у неё на плечах сняли тяжёлый груз — что-то, о чём она не замечала, пока это не исчезло.       «Пожалуй, с ним мне не так страшно,»        На её губах появилась лёгкая усмешка.       «Ну, если бы он хотя бы научился быть хоть немного более аккуратным…»       Но, наверное, в этом и была вся его прелесть — Годжо никогда не пытался быть идеальным, хоть таковым и являлся.