Не в этой жизни

      Величественный Рим смрадит пылью и затхлой мочой, а близ столичной арены — отчаяньем и кровью. Гладиаторские бои утратили свой древний посыл — почитание имён умерших благородных римлян. Калеча тела и обрывая жизни друг друга, гладиаторы лишь утоляли жажду толпы. Простые убийцы по своей сути.       Голодному люду не хватило тех четверых, что до полудня были растерзаны нарочно разъярённым медведем. Их смерти — затравка для аппетита народа, который, как капризный ребёнок, выпрашивал сладости вперёд обеда.       В час беспощадного пекла началась новая битва. Зрители с трибун, не замечая ни жары, ни всеобъемлющей вони, восторженно вопили. В отличие от них, любителей жестоких зрелищ, меня одолела скука.       Время шло. От рассвирепевшего солнца шкворчал воздух, а проклятая кровь всё лилась, и лилась, и лилась… Просачивалась в раскалённую землю и память ненасытных смотрящих.       Совсем скоро после начала новой игры свалился на спину один из гладиаторов, поверженный копьём. На радость толпе он рухнул, как свежая туша перед мясником, и поднял песчаную рыжую стену. Под людской гогот и звон серебра ещё одна душа утекла в Плутоново царство.       Я бросила взгляд в сторону, где раздалось бренчание монет. Действующий эдил рассыпался в льстивых ухмылках перед Эрвиа́ном, а тот сжимал в руке добрую горсть денариев, поблёскивающих в просветах его пальцев.       — Мурмиллон Аурелия подавал большие надежды! — притворно сетовал Огустус, словно не специально проспорил претору Рима. — Он на моих глазах вспорол берберийского льва на прошлых играх! Не думал я сегодня увидеть изнанку его брюха…       — Мешок с дерьмом… — присоединился один из прочих магистратов, когда тело погибшего поволокли по песку прочь с арены. За ним оставался алый след, который скоро — я уже знала — истопчут, засыпят и снова изгадят тошнотворной эссенцией смерти.       У Плутона сегодня раздолье, у ланист разоренье, а у раненого медведя — плотный обед.       — Могу понять природу ваших завышенных ожиданий, — отвечал Эрвиан, услаждая слух окружающих своим приятным голосом. — У него сердце дикого зверя и такая же стратегия боя. Это хорошо, когда твой противник — лев, подвластный животным инстинктам, но не поможет, если вместо него играет опытный гопломах.       — Ах, и всё же Аурелий наверняка сейчас проклинает богов, его мурмиллона любили в народе… — со смешком хрипнул Огустус.       — Однако они ни капельки не горевали, — добавила я.       На верхнюю ложу, как тяжёлое покрывало, опустилось молчание. Кто-то из магистратов нелепо покашлял, скрывая усмешку. Я хорошо понимала: далеко не меня они хотели здесь видеть. Кроме, может быть, одного человека… Но это не очень надёжное заявление.       — А что бы нам сказал ваш муж, благословенная Тертулла? — тотчас же прогудел эдил, как будто нашептали ему боги о моих мыслях. — Я слышал, он обладает ловким взором, поскольку…       — Он полководец, а не ланиста, — нарочито громко перебила я. — Ему нет ни нужды, ни радости оценивать ряженых в доспехи рабов. Будь его воля, он выбрал бы самых здоровых и продал на рудники.       — Как благородно! — захохотал он в ответ, его смех поддержали другие. — Те, что вместо рудников в его ложе задерживаются, такую же прибыль несут? По слухам гостей из Сицилии, его чаще можно увидеть в компании приближённых рабов, чем со своей женой…       Как будто кого-то при власти подобное поведение удивляло. Состоятельный Красс был у сената и магистратов на особом счету — им всегда хотелось его посильней опорочить. Они бы, конечно, не стали испытывать терпение моего мужа, будь он здесь, — лебезили бы и улыбались, — но его не было рядом. Кроткая жена должна держать ответ за мужа. Впрочем, эдил просто не знал, что ни тихой, ни кроткой Красс меня никогда не считал.       — Вас так сильно заботит ложе моего мужа… Вы преследуете личный интерес или…       — Вероятно, прекрасная Тертулла утомилась от жары, — дипломатично ввязался в разговор Эрвиан и придвинулся ко мне, скрывая от магистратов. — Раздражённая женщина опаснее берберийского льва. Давайте же не будем испытывать судьбу.       На арене свалился ещё один гладиатор, оружие и щит выпали из его рук. Он угодил в рыболовную сеть и был насмерть заколот кривым трезубцем. Позади нас послышались приглушённые толки и плевки, зато вся остальная публика ликовала.       — Какая жалость… — Эрвиан приник локтями к балкону, а я — взглядом к его красивой спине, украшенной ровными складками тоги. — Секутор умер гораздо… гораздо раньше, чем я предполагал.       — Должны же вы хоть иногда ошибаться.       Он обернулся ко мне, щурясь от солнца.       — Вы правы. Не ошибаются лишь боги и мёртвые.       — Вы определённо не мертвы, — пробормотала я чуть слышно.       Глядя на Эрвиана, слушая его текучий, как воды Тибра, голос, хотелось спорить о его не божественном происхождении. Во всех закоулках Рима, на старых и новых рынках блуждали разговоры о выдающемся магистрате доброго нрава и с пронзительным, честным взглядом. О боге. Юпитере, Аполлоне, Сатурне — все в одном дивном лице. Но я знала достаточно пороков Эрвиана, чтобы вовремя напоминать себе — он человек.       — Кажется, мои ставки на гладиаторов — не единственное, в чём я заблуждался. Я старался произвести на вас впечатление, но вижу по вашему настроению, что моих стараний было недостаточно.       — Я вас прощаю. Вы готовились к приезду моего мужа, потому и развлечения подбирали соответствующие.       Эрвиан одарил меня беглой улыбкой, но куда больше моего внимания привлекли крошечные капельки пота, скатившиеся по его крепкой шее. Он опустил руку на подлокотник курульного кресла и приблизился достаточно, чтобы запахи медового вина и душистых трав коснулись меня.       — Будьте уверены, я ждал вас. А сегодняшние игры — это часть празднования Вулканалий. Признаться честно, я действительно ожидал порадовать ими вас. Неужели на Сицилии богов совсем не чтут?       Как удивительно и удобно совпало: сразу за Вулаканалиями запланирована комиция для выбора новых консулов Республики.       — Мне кажется, боги покинули Рим. У меня болит сердце от безнадёжного сброда на местах, которые по праву должны занимать великие римские умы.       В ответ на мою короткую тираду Эрвиан тихо зашипел, остерегаясь перебранок с магистратами, но его улыбка рушила всякую строгость.       Эрвиан внимательно на меня смотрел — будто на друга, удивляясь, как он постарел. Я с отвращением повела подбородком и предпочла отвести взгляд на бесславную бойню. Хотелось бы верить, что с годами моя кожа не потускнела, а голубые глаза, что раньше были сравнимы с драгоценными камнями, хотя бы немного ещё сверкали. Да только самообманом я не грешила и всё принимала, как есть.       — И всё же боги отдали мне вас, прелестная Тертулла. Тоскливо лишь, что ненадолго, — поделился Эрвиан, и вместо настоящих прикосновений я ощутила на щеке его тёплый, нежный взор.       Эрвиан касался как солнце — главное, не подходить слишком близко, иначе оставит ожог.       — Я понимаю, вы устали после утомительной дороги и наверняка сердитесь, что я не встретил вас из-за неотложных дел, ведь так? — умасливал он, пряча в ласковых речах истину: «Я вас снова дразнил». — Я старался скрасить своё отсутствие…       Вокруг вдруг поднялся шум. С щенячьим энтузиазмом эдил пробасил:       — Претор, взгляните!       Эрвиан резко взмахнул ладонью — так осаживают рабов. От волнения эдил издал быстрый булькающий звук, словно хлебнул солёной воды из Нижнего моря, и затих.       На арене остался всего один гладиатор — это хотел Огустус показать. Весь грязный от налипшей на него крови, он стоял среди мёртвых тел. Люди на трибунах торжествовали: звонко орали и бросали на песок измятые цветы.       — Я старался скрасить своё отсутствие приятными дарами, — ничего вокруг не замечая, продолжил Эрвиан, — почему вы отказались?       Эрвиан занимал моё свободное время зловонными рынками и скандальными представлениями. Ничего приятного в том я не находила, зато мне выпала возможность понять настроения римского народа. Воины едва ли не открыто осуждали сенат и старших офицеров — легатов, о чём зубоскалили паршивенькие актёры ателлан. Простой люд тоже шептался. Слияние их голосов порождало смуту, с которой вяло боролись магистраты, по указке сената устраивая праздники и показательные бои насмерть.       Также Эрвиан не преминул возможностью лишний раз меня смутить. Он регулярно — чаще всего по ночам — подвергал меня соблазнам.       — Вы о вине, которое для женщины моего положения под запретом, или о тех шаловливых дарах, что в купальне пытались моих бёдер коснуться?       По ложе прокатилась волна искристого смеха Эрвиана, как будто Луцилий народ веселил, а не жена полководца отчитывала претора Рима.       — Клянусь, Тертулла, я так по вам скучал, — улыбаясь, сказал Эрвиан, и я на него снова взглянула. — В присутствии меня не смейте думать о запретах. Мой дом для вас — освобождение. Моё вино, рабы и я сам в вашем распоряжении.       — Тогда, если вы позволите, я бы прямо сейчас хотела утонуть в ванной с маслами и травами. — Своим ответом я перечеркнула нежный и глупый порыв Эрвиана, но смогла вновь его развеселить.       — Вы пропустите всё самое интересное, — упрямился он. — Сейчас начнётся основной бой, я лично отобрал гладиаторов для него. Дайте мне ещё один шанс вас впечатлить.       Основной?! Что же мы тогда смотрели до этого…       Я поддалась на уговоры, спасаясь от зверства августовской погоды холодным настоем на кислом изюме. Эрвиан отвлёкся на пустую болтовню с магистратами, и даже задетый эдил слегка приободрился. Но стоило тени первого гладиатора упасть на песок, Эрвиан ко мне вернулся. Он настойчиво избегал удобного положения на своём кресле и тянулся ко мне, то плечом задевая моё, то вовсе мог коснуться колена. От его навязчивого присутствия летний зной превратился в бедствие.       Народ расшумелся особенно сильно. Сначала я ничего не могла понять из-за расстояния и солнца. Мгновение-другое, и наконец для меня всё прояснилось.       На песке стояли женщины, гордо вскидывая руки к толпе и крича, как племя диких амазонок. Они гремели щитами и доспехами, снимали перед толпой блестящие шлемы.       — Да они же все… — процедила я.       — Гладиаторы, — расслабленно сказал Эрвиан.       На моё смятение он очаровательно улыбался.       — Женщины!       — Я всё же смог вас удивить? — не без утайки в голосе веселья спросил Эрвиан. — Это будет очень интересно, я вам обещаю. Зачастую из женщин получаются куда более свирепые гладиаторы.       За столько раз, что я бывала на трибуне, впервые мне пришлось узнать, что женщины тоже имели право принимать участие в гладиаторских боях. Никто бы не удивился, если бы их заставили на арене отсосать победителю — а может быть, претору?.. — но участвовать в показательной бойне…       — Кажется, Рим и правда всё дальше от богов.       — Не будьте такой закоснелой, благочестивая Тертулла. Смотрите шире на мир. — Эрвиан словно бы в утешение накрыл мою руку своей горячей ладонью. — И наконец-то смягчитесь ко мне, не думайте плохо… Ведь я такой же раб для народа, как и они. Я всё отдам для счастья своих граждан.       — Сколько рабов вы готовы отдать? Женщин? Мужчин? — минуя радость Эрвиана, допытывалась я.       Эрвиан улыбнулся, но выражение скуки на его лице не изменилось, и он тоскливо спросил:       — А в чём же, собственно, разность, если это… — Он сощурился, вытянул руку, между двух пальцев уместив одну из рабынь на арене. — …Всего-то инструмент. Я им не лгал и не обещал долгой, счастливой жизни. Отдать своё сердце в славном бою на арене или в услужении господину — решают они.       — А если толпа у вас попросит смерти ребёнка на этой арене? Как далеко вы готовы зайти?       — Настолько, насколько позволят мне боги.       — Мне кажется, вы мните себя единственным богом.       — Мне предпочтительнее существовать среди смертных, да и сегодня кого-то, кроме вас, я не собирался боготворить.       Я растерялась от прямоты признания.       — О чём вы?..       — Глядите. — Эрвиан мягко подтолкнул меня к перилам балкона и приобнял, словно мы собирались шёпотом обсуждать великую тайну. — Иначе снова всё пропустите. Ради чего тогда они все гибнут, если не ради внимания своей богини?       Кровавому зрелищу я отдавалась лишь отчасти. Заметно больше меня привлекали глаза, вбирающие в себя всю красоту небесного свечения, и ласковый голос, и нежные мимолётные касания — всё, о чём многие годы я старалась не вспоминать.

···◦⚜◦···

      После окончания утомительных игр в честь Вулканалий я смогла наконец воспользоваться ванной комнатой. Как и мечтала, пока маялась весь день от свирепого пекла, вечер я провела в купальне. Я размышляла о доме, о детях; думала о своём предназначении. Эрвиан внёс в мои мысли и чувства смуту. Подобного стоило от него ожидать, и до нашей встречи я полагала, что была готова.       Впереди меня ожидал приём с магистратами, устройством которого занимался сам Эрвиан. Нашёлся хотя бы мизерный толк в том, что именно у него я остановилась в Риме.       — Ты заварила мне травы, о которых я просила с утра? Они должны настояться, — беседовала я с рабыней, блуждая по запутанным коридорам домуса.       — Да, госпожа.       — Хорошо. Оставь их возле моей постели, а сама, как проводишь меня, ступай на второй этаж к рабам и не возвращайся до утра. На приёме меня сопровождать не надо.       — Но госпожа… — запереживала Эмилия. — Как я могу оставить вас? Помилуйте, госпожа! Что же я скажу господину?       Я пристально на неё взглянула.       — Что приём прошёл скучно и я рано отправилась спать. Так господину и скажешь, ты меня поняла?       — Госпожа!       — Не забывайся, Эмилия, — недвусмысленно предупредила я. — Ты всё поняла?       — Да, госпожа…       Эмилия сникла, но перечить больше не стала. Мой гнев опаснее немилости Красса, она это знала.       Чем ближе мы подходили к атрию, тем ярче слышались переливы кифары и размеренный голос Эрвиана. Я ожидала, что гости уже собрались.       Перед аркой на входе Эмилия послушно оставила меня, перед прощанием успев поправить мою парадную паллу.       Внутри всё пестрело красным и золотым, источало запахи удовольствий. Вот только атрий был подозрительно пуст… Не считая, конечно, рабские души.       Эрвиан встретил меня скромной улыбкой. Он занимал одну из клиний. У его ног хлопотала молодая девица, втирая блестящее масло в лодыжки, а другая стояла поблизости с вином в руках и нежным восхищением во взгляде. По всей видимости, это их Эрвиан ублажал красноречием, не имея рядом других, более благородных слушателей.       За это его в народе любили — он со всеми держался на равных. Жаль, что они не совсем понимали: этому человеку равно плевать на всех, кто не задействован в его планах.       Имплювий в центре атрия был полон воды, хотя Рим давно уж не навещали дожди. Музыканты творили своё чудесное дело, рассыпавшись по большой зале. От манящего и прекрасного окружения моё сердце замедлило ход.       — Я в замешательстве, Эрвиан, — поделилась я, следуя к соседней клинии. — Где вы на самом деле сейчас должны быть?       Магистраты, часть из которых члены сената (особенно падкие на развлечения), не могли оставить себя без празднования Вулканалий. Если Эрвиан меня обманул о приёме под сводами его дома, значит, где-то в другом месте в этот же миг лились вино и разговоры.       — Там, где есть вы. — Эрвиан жестом указал рабыне на пустые бокалы, а вторую отослал прочь, к остальным. — Располагайтесь, мой дорогой гость. Сегодня я вас благословляю и принимаю в своём доме, как сошедшую с небес богиню.       — Не гневайте богов своим богохульством, Эрвиан. Они и без того, похоже, не слишком римлянами довольны — за всю неделю я не видела ни капли дождя.       Я устроилась полубоком на мягком ложе, упёршись локтем в ярко расписанную подушку.       — Боги мне благоволят, Тертулла, ведь…       — Привели меня, я помню, — перебила я, — повторяетесь. Вы не ответили, Эрвиан. Где вы сейчас должны быть и что за повод лишать меня возможности стать частью настоящих Вулканалий?       Образ Эрвиана затмила своей фигурой рабыня, я от неё отмахнулась.       — Уйди, пусть твой господин сам меня уважит.       Мельком взглянув и получив разрешение хозяина, она оставила вино и поспешила удалиться.       — Для сената я отбыл по срочным делам, если вы об этом.       Эрвиан наполнял мой бокал вином.       — А я?       — А вы неважно себя чувствуете после пыли и духоты арены и весь вечер принимаете ванны.       Я забрала протянутый мне напиток.       — Так не хотелось пускать меня к разговорам магистратов, поскольку я жена…       — Поскольку вы мой важный гость, — на этот раз прервал меня Эрвиан и прилёг на клинию, повторив мою позу и внимательный взгляд. — Я приготовил для вас праздник, какой не сравнится с тоскливым приёмом Секстия. Вы же не сомневаетесь во мне?       Я ни секунды не сомневалась — мы здесь вдвоём ради того, чтобы мой слух не добрался до скользких политических разговоров.       — Вы очень заботливы и, если я не ошибаюсь, большой знаток устройства праздников. Напомните, сколько времени вы провели на должности эдила?       — Неважно, это уже в прошлом, — уклончиво ответил Эрвиан, отпил вина и просиял улыбкой. — Мой взор всегда устремлён в будущее.       — И всё же… Как у вас голова не пошла кругом? Столько взлётов, падений… Не каждый сможет вытерпеть. Что вы задумали на этот раз? Вы с самого моего приезда так стараетесь меня очаровать — просится вывод, что вам снова что-то требуется.       Примкнув к краю бокала всего на мгновение, я ощутила, как губы тотчас обожгло. Моё любимое вино, без доли мёда. Такое женщинам моего положения было нельзя, но я его очень любила. Я не терпела притворной сладости, предпочитая мириться с правдивой горечью. Эрвиан это помнил.       В моей душе на углях воспоминаний о прошлом загорелось первое пламя, которое я быстро погасила ещё одним крупным горьким глотком.       — Ещё рано говорить о делах, сначала я хотел бы порадовать вас своими подношениями.       — Вам прежде необходимо меня напоить до беспамятства?       — Нет, ваше любимое вино здесь только для радости. Теперь мы можем поговорить на более приятные темы, или вы ещё недостаточно за день меня отчитали? — На лице Эрвиана задержалась улыбка, способная очаровать самих богов, не говоря уже о людях.       Мне было нечего поставить ни против его обаяния, ни против его красоты, не увядшей с годами.       — Несите ваши дары, а после мы поговорим.       — Я хочу познакомить вас с чемпионами римской арены. Под моим покровительством несколько лудусов здесь, в Риме, и ещё несколько за его пределами.       — Надо же! — Я постаралась скрыть разочарование за воодушевлённым мычанием, пока запивала эту новость вином. — Снова гладиаторы, вот так радость…       Эрвиан сделал вид, что не считал моей издёвки, и начал длинный рассказ об истории каждого чемпиона. Кого-то перекупили на невольничьем рынке, кто-то не справился с ношей долгов и пришёл сам. Женщина среди них — рабыня-беглянка — хотела укрыться в Галлии, но была поймана раньше, чем взглянула на Альпы. Её приговорили к смерти в канун Сатурналий и пожелали, как уже было заведено, в назидание остальным казнить на арене. За свою страсть к кровавым зрелищам магистраты поплатились, опозорившись перед сенатором. Рабыня не просто пережила бойню, она повергла самого Сатурна! Вернее, того, кто его роль исполнял. Неравнодушная публика осталась в восторге от нового витка в божественной истории. В народе безымянную рабыню провозгласили именем смерти, что пожинает даже всесильных богов. Против слова толпы никто не пошёл, Смерть помиловали.       Передо мной выстроились гладиаторы. Пятеро бесчестных воинов. Их чистые, надушенные тела сверкали в тёплом свечении ламп. На вид боевые рабы казались восковыми подобиями титанов. Я оставила вино и вспорхнула с клинии, хотелось поближе всех разглядеть. Эрвиан остался доволен моей реакцией на его дары и с тёмным удовлетворением проговорил:       — Конечно-конечно, посмотрите поближе.       Я пошла прямиком к Смерти с пытливыми карими глазами. На фоне мужчин она была ниже и стройнее, но из женского в ней сохранилось немного: аккуратная грудь под туникой и более круглые, чем у остальных, бёдра.       — Ты правда хотела сбежать из Рима? — полюбопытствовала я, разглядывая её.       — Нет, но судья не поверил, что я ушла набрать альпийских цветов для своего господина. — В размеренном и хорошо поставленном голосе не было ни сожаления, ни страха. На миг показалось, что она взглянула на меня свысока.       — Странно… — бормотала я, ступая вокруг смелой рабыни. — Я нигде не вижу клейма твоего господина.       Часто для народной любви гладиаторам приписывали лживые легенды, уж это я знала, в отличие от многих других тонкостей кровоточащей арены.       — Я покажу, но вам придётся со мной уединиться, госпожа, если вы не хотите, чтобы вместе с вами я смутила всех мужчин в этой зале.       Я обернулась на хохочущего Эрвиана.       — Она меня дразнит?       — Скорее заигрывает, — всё ещё улыбаясь, ответил он.       Вернувшись лицом к лицу с рабыней, я спросила:       — Кто сейчас твой господин?       — Аурелий, госпожа.       — Ты за него бьёшься на арене?       — За себя, — твёрдо она заявила, не дрогнув и мускулом на лице.       С моих губ слетела усмешка. Не со зла, от искреннего восхищения.       — Иного от Смерти я и не ожидала.       После неё я подошла к гопломаху, что принёс Эрвиану победу в споре с магистратами. Крупный, чёрный, как зимняя ночь, — по правде он оказался не такой уж холодный. Я гладила его кожу, впитывая в ладони масла и его спокойное дыхание. Вздох оборвался, стоило мне надавить чуть посильней на свежий шрам. На груди гладиатора, где сходились толстые нити в стежок, выступила кровь.       — Однажды на сицилийскую арену привезли кошку, — мягко говорила я и продолжала ощупывать шрамы раба. — Кошка была необычная — и не лев, и не тигр. Большая и чёрная, как титанова тень. У той кошки были котята, она, как любая мать, их кормила, оберегала. Но ей не повезло оказаться в руках римлян. Как думаешь, что они сделали?       — Убили?.. — несмело предположил раб. На его тёмном лице пульсировала жила. Ему явно не нравился наш разговор.       — Нет, вовсе нет, мы же не звери, — обнадёжила я. — Мы гораздо изощрённее. У неё отобрали котят, держали через решётку, но не давали их кормить. Представляешь, что чувствует мать, которая слышит плач своих детей без возможности их защитить?       — Тоску, — тихо сказал гладиатор.       — Ярость, — поправила я. — К моменту, когда кошку выпустили на арену с вооружёнными гладиаторами, она уже была вне себя от безумия и материнской боли. Она разодрала их всех. От воспоминаний о её яростных криках меня до сих пор бросает в дрожь. Её шерсть стала мокрой от человеческой крови — такой же, как у тебя сейчас бежит по груди. Ты, как та чёрная кошка, сегодня удивил нас свирепой борьбой. Она билась, чтобы увидеть своих детей. А за что бьёшься ты?       — За славу своего господина.       Я разочарованно щёлкнула языком и отняла от раба руки. Он оказался не так отважен, как его сестра по гладиаторской участи.       — Что было потом с той кошкой? — бросил мне в спину гладиатор, когда я направилась к своей клинии. — Прошу простить меня за дерзость, госпожа…       — Мой муж выкупил её для меня. Она выкормила котят, но вскоре после того скончалась. Её раны плохо заживали, все жизненные силы она отдала детям. — Я устроилась на прежнем месте, схватилась за свой бокал. За каждым моим движением наблюдал Эрвиан. — Котята выжили благодаря жертве их матери, и по сей день её заменяю я.       Гладиатор мне поклонился. Я потеряла к ним интерес, так больше и не обратив внимания на других чемпионов римской арены.       Эрвиан цедил вино, когда я вновь на него взглянула.       — Я слышала, вы славитесь простодушностью и близостью с народом Рима, любите здороваться со всяким уличным сбродом. Говорят даже, что видели вас на рынке, целующимся с какой-то торговкой, — рассказывала я, а Эрвиан тихо смеялся. — Я никогда не относилась к этим слухам серьёзно, но вот, пожалуйста, вы привели в свой дом титанов арены. Вы что, совсем не боитесь? Они же практически приручённые звери, взращенные своими хозяевами убивать.       — Могу вас уверить, ни вашей, ни моей безопасности ничто не угрожает. Не родился ещё тот раб, что осмелился бы пойти против хозяина. Да и зачем им собственноручно лишать себя славы и заработка? Римский народ их боготворит, а господины — содержат.       — Вы полагаетесь на старые устои — это почти что на удачу. Мир меняется, Эрвиан. Никогда не знаешь, что принесёт новый день.       Мой бокал неожиданно опустел. Я удивилась, как быстро переступила за грань положенного. Мне стоило быть гораздо осторожнее.       — Ливий, прошу, покажись нашей гостье, — попросил Эрвиан чуть более громким тоном, чем его привычный.       Из-за волн прозрачной завесы над килиниями показался маленький, стройный человек с рваным шрамом на лице. Несмотря на знойние дни и ночи, он, как наёмник, был укутан в блёклую лацерну, под которой, без сомнения, прятал кинжалы.       — Что ж, и правда… Похоже, в вашей жизни меняется не всё, — пробормотала я, разглядывая старого знакомого. Я очень много лет знала этого раба. — Дерзкий ливиец до сих пор прислуживает вам. Как же вы не сберегли его хорошенького личика? За вашу жизнь он отдал правый глаз, или же за свой острый язык?       — Многое произошло за время нашей разлуки, Тертулла. Не будем отдаваться неприятному прошлому. Ливий — давний друг и мой надёжный щит. Ему любой титан по зубам.       — Да-да, я помню, на что способен ваш мальчик, дитя преисподней… Хотя какой же он мальчик теперь? — лениво рассуждала я. — Пусть уйдёт, его хмурый взгляд нагоняет скуку. И гладиаторов пусть заберёт.       — Вы уверены? — несколько растерянно переспросил Эрвиан. — Если честно, я привёл их, чтобы вам одного подарить… Вы могли бы сегодня распорядиться наградой за победу, а в дальнейшем — его судьбой.       Какой романтичный жест. И как же эта нелепость была в духе Эрвиана.       — Дайте им женщин и вина, особенно ублажите ту, что приносит богам смерть. Мне они здесь не нужны. Если вы думали удивить меня потехами с гладиаторами, вы прогадали.       — Вы продолжаете отвергать все мои дары. За что же вы так жестоки ко мне, дорогая Тертулла… — притворствовал Эрвиан, словно был сокрушён. Едва ли он не имел запасных вариантов.       Эрвиан всё же кивнул, и Ливий молча исполнил приказ господина.       — Вы продолжаете преподносить мне унылые дары. Я не увидела ничего особенного, чего не смог бы мне подарить муж. — Я тоже была в ответ нечестна.       — Конечно, кто же сравнится с великим Крассом. — К моему сожалению, Эрвиан говорил спокойно. — Тогда позвольте мне вам показать последний подарок, и, обещаю, больше не стану пытаться затмить вашего мужа.       — Разве могу я спорить с претором Рима? — издевалась я. — Чем удивите на этот раз?       — Мой покойный отец всегда меня учил, что женщины особенно любят цветы.       Я не сдержалась от глумливого смеха.       — Я ненадолго завяжу вам глаза, — невозмутимо предупредил Эрвиан и достал из-под подушек красную ленту.       Ему пришлось пересесть ко мне, чтобы исполнить задуманное. И, когда он закончил, почему-то не стал от меня уходить. Я чувствовала мягкость его туники и исходящее от него тепло.       Без возможности видеть мне пришлось опираться на слух: до меня доносился шорох и шаги влажных стоп.       — Странные ощущения, — призналась я. — Мне не нравится не знать, куда направлен ваш взгляд, и не видеть выражения вашего лица. Вы улыбаетесь или хмуритесь?       — Не гадайте. Я скорчил гримасу и сверхнеприлично показываю вам язык, — забавлялся Эрвиан.       — Достойное поведение почётного члена сената…       Я быстро свыклась с темнотой, отдаваясь чувствам. Чувству жара на своих руках от ладоней Эрвиана. Чувству острой, болезненной радости на сердце от звука его чарующего смеха. Огонь, которого я избегала, начал медленно меня поглощать.       — Если вам действительно интересно, я смотрю на линию ваших губ. — Голос Эрвиана стал значительно тяжелее.       Я подавила тоскливый вздох и желание отвернуться.       — С годами они потускнели.       — Нисколько. С одного взгляда я вспоминаю их вкус.       На мои губы упала тень касания — невесомо, воздушно. Я бы скорее решила, что это бабочка задела меня нежным крылом, если бы сразу за этим не последовало вполне ощутимое прикосновение тёплой ладони к моей щеке.       — Та же гладкая кожа, что и годы назад, — бормотал Эрвиан. — Вы и правда богиня: только богам дозволено так сиять.       К желанию скрыться прибавилось непрошеное смятение. Если бы в мире существовал напиток, лишающий всех человеческих чувств, я бы выпила всё без остатка.       Я не должна была вновь терять голову от него из-за пары слов.       Я не должна была.       Я — не его.       — На моей коже остались шрамы из прошлого, — спорила я, но это был не женский каприз — оборона. — Пока мужчина на поле боя сеет смерть, женщина жертвует своими душой и телом, чтобы привести в мир новую жизнь. Я давно перестала соответствовать вашим грёзам. Не забывайте об этом, когда снова решите меня боготворить.       — Вы полагали, что сможете этим меня смутить? — спросил Эрвиан, и внезапно, как под дурманом, я перестала что-либо понимать.       Он повалил меня на подушки, раздавил своей грудью и стал душить ласковым голосом.       — На месте вашего мужа я бы вас боготворил каждый новый день. На месте вашего неверного мужа я бы слагал оды каждой частице этого тела, которое в себе растило моих сыновей.       — Но вы не на месте моего мужа! — растерявшись от нахлынувшего волнения, воскликнула я.       В ответ я услышала наигранный вздох.       Неторопливо и трепетно Эрвиан снял повязку с моих глаз. Его светлый образ и улыбка расплывчато замерцали.       — К несчастью вашего мужа, весь мир и его самого для вас заменю я. Хотя бы сегодня. — Он прижался губами к моей щеке — в нашем текущем положении от невинности этого поцелуя закатила бы глаза сама Венера. — На одну ночь вы отринете свою суть, или я не покажу вам, что сейчас происходит за моей спиной.       Как по наитию, я спохватилась за плечо его заглянуть. Эрвиан сразу склонился вбок, закрывая обзор.       — С вами всё ещё трудно поспорить, — промямлила я, задыхаясь от жара и веса Эрвиана на себе.       Первый же вздох застрял в горле, стоило мне подняться. Вокруг всё до неузнаваемости преобразилось! Вернее сказать, атмосферу изменили рабы, что превратились из подпольных мышат в существ неземной природы. От избытка драгоценностей на себе они сверкали, как звёзды, но освещали иную сторону ночи. Ту, о которой было бы стыдно даже подумать.       Эрвиан выточил из реальности сон.       Я не могла определиться, на что же мне глядеть среди многообразия соблазнительных форм и разноцветных макушек. Мужчины и женщины; обворожительные и непристойные, они лежали повсюду: стали живой тропой, воплотили аллею из своих нежных, красивых тел. Их руки и ноги обвивали лианы; на ключицах и животах, лаская взор раскрытыми бутонами, притаились цветы.       Эрвиан медленно вёл меня по своему атрию, а мне казалось, будто бы всё вокруг — диковинный лес. Множество мягких и тёплых рук, как ветви, касались по пути, цеплялись за края наших одежд.       До первых смазанных красок заката меня впечатляли толпой мертвецов, оставляющих на песке арены последние вздохи и куски своих тел. Это совсем несравнимо с праздником жизни, какой я узрела в час сияния луны. И ни одной… ни одной капли крови — всюду ярко-алые розы, а вместо отчаянных криков — тихие стоны.       — Они и правда словно ожившие цветы, — выдохнула я с восторгом. — Вы очень дерзки, но я не могу отрицать ваше чувство прекрасного. Этим вы и занимались на должности эдила?..       — Куда более скучными мероприятиями, увы, — не обернувшись, ответил Эрвиан. — Приезжайте ко мне почаще, и сами увидите, сколько радостей этого мира я вам открою.       Я плелась позади него, держась за его тогу, и хихикала. Какой вздор…       — Вы же знаете, что это исключительный случай.       — Раз так, то мы с вами извлечём из него все удовольствия.       Сразу за своей клятвой Эрвиан отошёл, открыв мне вид на островок из тканей и мягких подушек. Его окружали рабы, сплетённые между собой зелёной лозой. На них сверкали театральные позолоченные маски: они приняли лики богов. Юпитера, Аполлона, Сатурна… А я продолжала упрямо их видеть в одном дивном, добром лице, которое, впрочем, тоже могло быть одной из многих масок Эрвиана.       — Я думала, вы сегодня меня боготворите, а вы пригласили настоящих богов, — щебетала я, с помощью Эрвиана усаживаясь на подушки.       Вслед за мной опустились и люди-боги, но на колени… Это было весьма символично. Эрвиан не стал на мой растерянный вздох отвечать, он снисходительно улыбался.       Я уловила журчанье, как только перестала ёрзать и шелестеть одеждами. За моей спиной раскинулось новое представление: в квадратном имплювие лежала женщина с лавровым венком в волосах. Из глиняного кувшина она медленно поливала себя. Я ощутила острую жажду от вида её влажной, тяжёлой груди и полных бёдер. Церера… У римлян — богиня плодородия, а ныне — виновница моих иссушенных губ.       Извернувшись, как змея на песке, я за ней, восхитительной, наблюдала. Я бы всю её поглотила глазами, но меня отвлекло касание Эрвиана к щеке.       — Вы очень притягательны, когда взволнованы, — поделился он. — Такую вас я видел в последние годы только во снах. И в саду, где когда-то мы с вами гуляли, и у тихого озера, где я вас обнимал. Я старался сегодня это всё воссоздать по своим снам.       Какая-то доля правды в этом существовала. Растения заменили люди-цветы, пение птиц — струны кифары. Но едва ли осталась хоть частичка нас прежних из той, прошлой жизни.       Я упала спиной на подушки, глядя вверх — да не видать было солнца, как в те далёкие дни.       — Хотите вина? — предложил Эрвиан. «Либер», всё это время возле нас ожидающий указаний, тут же наполнил бокалы. «Диана» протянула горсть винограда.       — Мне больше нельзя.       Эрвиан не стал настаивать.       Я без вина пьянела от его присутствия, витающих в воздухе пряных ароматов и сводящей с ума страсти.       Развлекаясь с рабами, как с куклами, мы раздавали им указания и советовались между собой, кому быть нежным или грубым, кто должен стонать громче или двигаться быстрее. Эрвиан оправдывал эту игру мной, богиней, которая владела людскими судьбами. Я с ним была не согласна и бросала в него виноград.       Мы так хохотали над своими грязными обсуждениями, что не сразу заметили перемену в атрие. Через комплювий — отверстие в крыше хлынула дождевая вода. Я обратила на это внимание только после того, как ощутила когти сквозняка на спине.       «Церера» поднялась. Высоко вскинув руки, она наслаждалась холодными струями, ласкающими её мягкое тело. Часть рабов, забывшись от восторга, бросились к ней. Они танцевали, поскальзывались, падали и смеялись.       — Мы так усладили богов, что они послали нам своё благословение, — сказал Эрвиан и, будто сам не мог поверить, покачал головой.       Я пожала плечами. Как знать, что на уме у богов…       — А что до меня? Я заслужил благословение богини? — Эрвиан приблизился к моему лицу, почти что касаясь губ.       — Сначала скажите, что вы задумали. — Я отодвинулась, но так же осталась лежать на боку, подпирая рукой голову, чтобы не прерывать контакт наших глаз. — Зачем вы меня ждали? Что вам понадобилось от моего мужа на этот раз?       Эрвиан нисколько не изменился в лице.       — Идите, — громко приказал он и махнул всем рабам на имплювий. — Наслаждайтесь дождём.       Люди-боги и люди-цветы с удовольствием подчинились. Мы практически остались одни: за радостными голосами нашего шёпота никому не удалось бы подслушать.       Эрвиан вмиг стал серьёзным, несмотря на обаятельные улыбки, которые он себе позволял. Он хорошо продумал наш разговор, объяснял складно и на опережение отвечал на мои возражения. Эрвиан задумал немыслимое: убедить двух врагов заключить соглашение. Чтобы у власти негласно собрались трое, минуя привычный уклад.       Он — расчётливый, мудрый Цезарь, богатейший римлянин — Красс и Помпей, которого больше всех уважали римские воины.       У каждого в этом союзе был стратегический смысл и своя выгода. Но из всего монолога я так и не поняла, что в самом деле для себя задумал Эрвиан.       — От жары вы лишились рассудка? — сдержанно спросила я. — Скажите, Цезарь, вы хоть осознаёте, какому риску подвергаете всех нас? То, что вы говорите может убить не только вас, но и меня, моих детей, моего мужа, и даже Помпея.       Теперь настроение Эрвиана переменилось. Я нечасто обращалась к нему официально. Последний раз я кричала его фамилию со слезами, проклинала и обещала сбросить его самого с Тарпейской скалы, где часто казнили предателей.       Справедливо — ведь он меня предал.       — Этот план я продумал до мельчайших деталей, просчитал все возможные трудности и, если придётся, готов за него отвечать своей головой. Я бы не стал никого вовлекать, если бы мог. Только наш замшелый сенат мне одному не по силам.       — Мой муж однажды вам уже помог, когда вы в очередной раз бежали в Испанию. Что должно его убедить поверить вам снова?       — Вы, — просто сказал Эрвиан и сделал большой глоток вина. — За помощь Красса я давно рассчитался. Мы не враги, но вы правы, я понимаю, что его мне самому не убедить. Вы знаете все его слабости и где нужно правильно надавить. Я бы не стал обращаться к вам, если бы не был уверен в ваших возможностях.       Я не могла больше лежать и, порывисто вздрагивая, села напротив Эрвиана. Его острым взглядом можно было колоть орехи, моим — сердца.       — Красс никогда даже не сядет за один стол с Помпеем, а вы хотите их стравить!       — Я найду к ним подход, в этом не сомневайтесь. Я ведь вам уже всё объяснил, — наседал Эрвиан, — с одним Помпеем я справлюсь, с капризами Красса — нет. С вашей помощью я смогу их сплотить во имя великого дела. Давайте я ещё раз всё подробно повторю…       — Нет уж, достаточно! Вы безусловно умны, Эрвиан, но иногда вы… вы…       Я задохнулась, подбирая слова пообиднее.       — Кто? — ласково спросил Эрвиан.       — Осёл, если честно, — ещё тише ответила я.       Эрвиан не обиделся и даже засмеялся.       — Такой, как вы, во всём Риме не отыскать. Вы искренни, когда плачете, смеётесь или бранитесь. Я всегда любил вашу честность. — Он чересчур тяжело на меня взглянул и добавил: — И вас.       Я не сдержала внутри себя этот огонь, что так избегала, и теперь ощущала, как он обгладывал мои кости.       Я ведь была уверена, что ко всем испытаниям готова… Была ли?..       — Так любили, что отдали другому, — обиженная юница из прошлого ответила вместо меня. — И даже когда Публий скоропостижно умер, вы наблюдали, как меня забирает его брат.       В тоске, с какой Эрвиан на меня посмотрел, можно было бы утопить весь Рим.       — Вы не поверите, если я скажу, что сожалею об этом. — Он протянул мне ладонь, но я отказалась её принять, как и его признание. — Боги наказали меня за то, что я отказался от нашей любви. Я бездетен. А вы — мать двух сыновей, и не я им отец…       Цезарь и правда повзрослел. Пусть он не оставил своих идей и всё так же хотел взлететь выше, в его сердце зияла дыра — ему хотелось семьи и наследников. О его последнем скандале до сих пор гуляла молва: его жену обвиняли в интрижке на стороне. Тогда он гордо сказал: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений», но я понимала, что реальная причина проста — она не смогла родить ему сына.       Мне стало жаль его. От печали, окрасившей синие глаза Эрвиана в густую туманную муть. Я жалела того, кто когда-то не пожалел меня. И от этого воспоминания мне захотелось задушить его своей столой. Очень непросто — пребывать на этой тонкой грани.       — Где же мои цветы? — Отвлекая себя от неслаженных мыслей, я рассматривала пустой атрий, в котором шумел дождь и гулял ветер, но не было никого, кроме нас с Эрвианом. — Здесь стало так тихо…       — Ливий их разогнал, ваши цветы расшумелись. Видно, вы не заметили, пока нарекали меня ослом.       Эрвиан наливал в свой бокал вино из кувшина, который ещё недавно держал в руках златолицый «Либер».       — Вы обиделись?       — Нет, — не глядя на меня, ответил Эрвиан. — Даже Ливий оскорбляет более искусно, чем вы, не переживайте за мои чувства.       Мы вместе улыбнулись. Как ливиец к своим годам не остался без языка — загадка. Отправь его на казнь — он будет поучать палача, как правильно резать горло.       К щемящим сердце воспоминаниям добавились иные, светлые и даже слегка весёлые. Обо мне, Цезаре и вредном ливийском парнишке.       — Налейте мне вина, — смягчилась я и в отношении, и во взгляде.       — Нет, — отрезал Эрвиан, расслабленно отпив из своего бокала.       — Вы сказали, что не обижены!       — А вы сказали, что вам больше нельзя.       — Дайте мне вина!       — Нет. — Его бесстыжие глаза искрились, пока он набирал вино в рот.       Я на него набросилась раньше, чем сама успела что-то понять. Бронзовый сосуд упал на мозаику, откатившись со звоном. Вино изо рта Эрвиана расплескалось по нашим одеждам в миг, когда я решила использовать его губы вместо бокала.       Какая-то частица меня — наверняка очень нужная для равновесия — внутри сломалась, и я сорвалась с цепи своей клятвы.       Больше никогда не сдаваться во власть Цезаря.       Наш поцелуй не был нежным воссоединением двух влюблённых. Я словно боролась: кусала губы Эрвиана, сжимала его волосы в кулаки, царапала кожу. За всё, что мне пришлось прожить без него; за всё, что ещё придётся.       Я живо помнила чувство, когда он оставил меня.       Я помнила, как кричала ночами, словно терзаемая физической болью. Желала увидеть его, ещё раз коснуться. Мне невозможно было принять, что его больше никогда рядом со мной не будет. Для своего сердца я пережила утрату. Я каждое утро вскрывала старые шрамы. Потому что встречала их без Эрвиана. И в конце концов, когда солнце садилось, я обязательно вновь погибала. Потому что все дни провожала одна.       Годы не излечили мои раны, как обещал Эрвиан, уходя. Их излечила я сама.       В этот раз богам и всему миру придётся меня спасать…       — Я так часто вас ненавижу, — шипела я, наслаждаясь губами Эрвиана со вкусом горького вина.       — С той… встречи перед моим отъездом в Испанию. — В перерывах между моих поцелуев-укусов он пытался мне отвечать. — Я не… не могу перестать… о вас думать!       Натерпевшись варварских набегов от моих губ, зубов, ногтей, Эрвиан меня с лёгкостью опрокинул на спину; всего миг, чтобы задрать мою тунику, и он был во мне. Я вцепилась пальцами в крепкие плечи и приняла его, не ощутив ни стыда, ни боли. Внутри меня вспыхнуло пламя, обжигая плоть и кости.       Вжимая меня в подушки и простыни, он со мной не нежничал, не колебался. Брал то, что хотел, и не пытался меня очаровать прелюдией. Весь этот вечер её заменил. С первой секунды и до мгновения, когда Эрвиан был глубоко во мне, мы только и делали, что метали друг в друга искры из неистлевшего костра нашей любви из общего сна.       Мы оставались одеты, но моя кожа горела от тесного соприкосновения, словно каждым движением Эрвиан выжигал на ней клеймо со своим именем. Давно ли я стала его рабыней? Изрядно…       Что между нами происходило, точно нельзя назвать ни любовью, ни плотской страстью. Неизбежностью? Напастью? Что-то, чем невозможно гордиться. Что-то, за что перед своей вновь сломанной душой придётся держать ответ.       Грозовой грохот небес и всплески воды в имплювие скрывали постыдные звуки столкновения наших тел. Но ничто не могло перебить звона моего голоса и густой ярости Эрвиана, сочащейся с его губ, подобно рычанию раненой, большой кошки. Я одну такую знала и потому понимала, о каких чувствах оно говорит.       Всё закончилось, когда ветер в атрие стих. Мы совсем ничего не успели понять: требовали плоть или сердце этого бедствия, что смело нас обоих.       — Мы прогневали богов, и они забрали у нас дождь, — неровно выдыхая, сказала я.       Эрвиан от меня отстранился, по моим бёдрам потекло его семя.       — Хорошо. Значит, нам больше нечего терять.       Он сбросил с себя измятую тунику и потянулся к моей. Его белая кожа на шее и на груди пошла алыми пятнами от прилившей крови; глаза стали искушающе тёмными, как угольки, из-за расширенных зрачков. И совсем не вино его так пьянило.       Теперь Эрвиан никуда не спешил. Избавив нас от стесняющего тряпья, он вернулся ко мне с долгими поцелуями и мягкими прикосновениями.       Эрвиан на каждой частице меня оставлял послание о том, как он тосковал. Это чувствовалось в осторожных движениях и непроизвольных вздохах, когда он губами вкушал мою грудь, которая, мне думалось, перестала быть привлекательной; когда он горячими ладонями гладил мой живот, потерявший с годами упругость. С постыдным хлюпаньем он ласкал бёдра, пачкая пальцы в собственном семени, и не выглядел разочарованным мной. В его глазах я была желанной и любимой.       Может быть, то разочарование мужа — моё подозрение. А может быть, всего-навсего меня касался не тот? Не тот мужчина, в чьих руках мне бы хотелось гореть.       Эрвиан боготворил меня, оскверняя, и губил, любя. За одну ночь с ним я буду расплачиваться годами, но сейчас я, как и он зачастую, требовала свыше того, что Цезарь давал.       И пока я давилась вздохами от удовольствия, жадно поглощая все ласки, что Эрвиан предлагал, он без конца повторял:       — Наконец-то вы со мной, Мари.       Я потерялась во времени, растворилась в течении нежности, двигаясь по порочному кругу.       Если губ Эрвиана не было на мне, тогда мои по его телу блуждали. Я по памяти искала родинки и, находя, на каждой оставляла красные метки, как ориентиры на карте.       Как только нам удавалось окрепнуть, всё начиналось сначала: поцелуи сквозь короткие разговоры, переплетение тел, ладони на мокрой коже; имена, оборачивающиеся стонами, и многолетняя тоска, которая этой ночью стала источником наших сил…       — Мы сможем видеться чаще, если удастся убедить Найла, — устало бормотал Эрвиан, довольствуясь моей поясницей в качестве подушки. Его взлохмаченные волосы щекотали мне кожу.       У меня дрожали бёдра, кружилась голова, болели распухшие от поцелуев губы, но я не могла вспомнить себя счастливее, чем сейчас. Я в одну ночь расцвела, вырвавшись из сицилийских пут в римские живительные объятия.       — Один раз — это уже для нас слишком часто. Тем более если вы хотите получить расположение Красса, спать с его женой — плохая затея, — отвечала я, не отрывая лица от скомканного, влажного ложа.       — Ради вас можно рискнуть головой.       — Член он вам тоже отрежет. Получается, рисково вдвойне.       Эрвиан издал хриплый смешок.       — Я был так юн и пуглив, что сам отдал в руки другого лучшую женщину Рима. Она в течение одного часа способна меня разозлить, рассмешить и заставить забыть своё имя от наслаждения. — Развернувшись с шелестом простыней, он оставил на моей спине несколько поцелуев. — Без вас мой дом опустеет, Мари…       Когда моим телом не управляли желания и страсть, услышать имя из прошлого стало ударом. Имя дочери плебеев, казнённых за нарушение закона.       Это настоящая я.       Благодаря отцу Эрвиана меня удалось укрыть у бездетной пары патрициев, которые приняли чужого ребёнка, как члена семьи. Так я избежала наказания за то, чего не совершала, и стала жить под именем — Тертулла.       — Больше никогда не зовите меня так. — Я поднялась, сбросив с себя Эрвиана, и начала искать свою одежду. — Я — Тертулла, жена благородного Найла Лициния Красса. Не советую вам об этом впредь забывать.       — Я не хотел вас задеть, — поспешил Эрвиан оправдаться, он так и остался сидеть, растрёпанный и в пунцовых пятнах от моих губ.       Я когда-то мечтала вновь увидеть настоящего Цезаря. Что же… Это явно был он.       — Я очень устала. Мы завтра обсудим все детали вашего безумного плана, а сейчас мне надо поспать, — спокойно объяснила я, а у самой в груди опять заклокотало — не то хотелось его ударить, не то обнять. Особенно от вида этих печальных глаз, наблюдающих за моими торопливыми сборами.       — Ливий вас проводит. — Эрвиан встал следом за мной. — Если вам этой ночью станет одиноко, приходите ко мне.       — Одинокие ночи давно перестали меня пугать. — Я как смогла разгладила помятую тунику и уже собралась уходить, но Эрвиан на миг поймал мою руку.       — Я буду надеяться и ждать.       Я кивнула, не в силах взглянуть в глаза Эрвиана, и поскорее направилась прочь.       По пути меня нагнал ливиец, тихо ступая по пятам. Его присутствие ощущалось скольжением тени.       Добравшись до гостевой спальни, первое, что я сделала, — выпила настой, оставленный моей рабыней возле постели; он был куплен у сицилийской травницы, чтобы не понести дитя. Я надеялась, что мне хватит сил сопротивляться своим животным желаниям, но решила позаботиться о себе заранее в случае провала.       — Хорошо провела время? — с укором спросил Ливий. — Ради этого всё затевала?       Я едва сдержалась, чтобы не бросить в него пустой стакан.       — Ты сделал всё правильно. Цезарь действительно тебе доверяет, раз всерьёз принял совет раба. Остальное тебя не касается.       Притворяясь, будто бы я в порядке и у меня вовсе не кружится голова, я переодевалась в чистую одежду. От меня всё равно несло брачным предательством — такое всеми водами мира вовек не отмыть.       — Мы с тобой договаривались иначе… — заводился Ливий. — Ты опасаешься влияния Цезаря, но продолжаешь ему помогать.       — Какая чушь! Я помогаю своим сыновьям. У их отца в голове конский навоз и его шлюхи-рабыни. Без Цезаря я не смогу их приблизить к сенату. Почему я вообще должна тебе что-то объяснять?       От пугающих шагов Ливия я отступила и пристыженно села на край постели. Он прав, я не должна была утопать в чувствах из прошлого и оставаться с Цезарем наедине. Но я не лгала, когда говорила, что и он, и Помпей должны помочь Крассу вытащить голову из задницы, чтобы смотреть дальше, чем окровавленная земля поля боя.       Речь о наследии моих сыновей.       Богатства Красса и его слава — всё благодаря мне. Без моих тихих наставлений он бы так и остался тенью старшего брата. Тот был умён, бесспорно, но слишком упрям и не слушал всерьёз мой ласковый голос.       Может, и к счастью… Я ведь просила его ради моего разбитого сердца убить Эрвиана. Он мне отказал и погиб сам.       С первого раза до Цезаря я не добралась.       Я сговорилась с ливийцем и, на Сицилии укрывая от наказания его нечестивую мать, убедила — быть рядом, быть опорой и другом врага; стать тем, кто однажды бросит к моим ногам голову Эрвиана, предавшего меня.       Планы изменились.       Мои дети выросли, и вместо почётного места у власти Красс собирался оставить им в наследство войну. Он совсем помешался… После всего, что я ему дала, он пытался убить моих сыновей!       Цезарь стал нужен живым.       И только ли из стратегической важности?.. Прежде мне удавалось в этом себя убеждать.       — Ливий, — устало обратилась я, раньше чем он снова начал меня отчитывать. — А ты сам-то сможешь сделать, что мне обещал? Я за тобой наблюдала и вижу, как ты на него смотришь. Так и я когда-то смотрела на него. Как на солнце.       Он промолчал.       — Ты думал когда-нибудь, как бы мы жили сейчас, сложись всё иначе? Я бы растила детей от любимого мужа, ты был стал ему лучшим другом, и не пришлось бы никому погибать…       Столько крови, сколько видела я, не уместить в себе ни одной римской арене. Ни одному гладиатору не отнять столько жизней, сколько я успела забрать ради славы мужа и ради защиты своих сыновей.       Ливий хмыкнул, шаркнул ногой. Для него это очень красноречиво.       — Пьяная ты ещё, что ли, — пробурчал он. — Вы двое слишком похожи.       Я подняла на него глаза. Ливиец больше не терзал меня злобным взглядом. Он смотрел с грустью, повторяя за тем, кто по моей воле стал ему господином. И другом…       — Вы бы низвергли весь мир и друг друга потом своём нытьём убили.       Сдерживаясь от слёз, я усмехнулась и вновь потупила глаза. Ливий ещё что-то поворчал, а затем опустился на одно колено.       — Отвергни всё, что между вами было. Тебе с ним в этом мире не прожить счастливую жизнь. Возьми себя в руки и начинай уже думать. Я не могу это делать за нас двоих. — Он был отрезвляюще строг в своём тоне, но мягок во взгляде. — Пока твои руки заботятся о моей матери на Сицилии, я буду своими в Риме вершить твою волю. За её жизнь я расплачусь своей совестью, когда придёт час убить друга. Теперь пойди и смой с себя его запах, а вместе с ним — надежду на ваше счастье. Когда вы оба умрёте, тогда и встретитесь там, в царстве теней.       После странной поддержки друга мне стало немного спокойнее на душе. Я даже слегка улыбнулась.       — Нет, Ливий, когда я умру, рядом со мной будет только моя чёрная кошка, и вместе с ней мы будем искать своих детей.       Но, может быть, в преисподней расплатившись за свои грехи, мы сможем встретиться в другой жизни?       Я буду молиться, чтобы Эрвиан в следующий раз выбрал меня, его Мари.