Цена наивности

Погожим вечером в начале июня тысяча девятьсот сорок первого года, по возвращении домой с напряженной смены в клинике, Леонид Владимирович Корсаков обнаружил в почтовом ящике письмо. Распечатав желтоватый конверт, он извлек из него сложенный вдвое лист. И мелкие буквы, тесно прижимающиеся друг к другу, и солидного вида печати ясно давали понять, что это не простое письмо, поэтому Леонид стал его читать, не заходя в квартиру. "...Предлагаем Вам явиться... для прохождения медицинского освидетельствования и призыва на учебные военные сборы... Предупреждаем, что в случае неявки... будете привлечены к ответственности..." — мелькали перед глазами слова повестки. Леонид прочитал ее полностью, сложил обратно в конверт, тот, в свою очередь, спрятал в карман, и зашел в квартиру. Люда суетилась с ужином. Заслышав в коридоре шаги, она, не отрываясь от плиты, спросила: — Лёнечка? — Кто ж еще, душа моя, — откликнулся Леонид, заходя на кухню. Расцеловав жену, он, решив, что лучше не затягивать с этим, показал ей повестку. Люда прочитала ее, замерла, а после кинулась к нему на шею, капая слезами на белую рубашку. — Ох, ну куда же это?! Аж на три месяца, господи… А мы к маме в гости собирались. Говорила же она мне: планы никогда не строить, а мы… — Съездим еще, съездим, – утешал ее Леонид, гладя по курчавым волосам. — Да и всего-то три месяца, не два года… Долго еще в квартире Корсаковых было неспокойно, однако к ночи Людочку удалось успокоить. На следующий день Леонид явился в районный военкомат, где после предъявления документов офицера запаса и формального медосмотра был причислен к “годным” и получил распоряжение не позднее пятнадцатого числа явиться в часть. Случай забросил его на самый запад страны, в городок на территории Советской Белоруссии. — Далеко-то как, — шмыгнула носом Люда, глаза у нее снова были на мокром месте. — Не больше суток от Москвы, — успокаивающе отметил Леонид. — Лучше, чем на Кавказ или в Сибирь. Билет на поезд был взят на одиннадцатое июня. До того момента Леонид успел решить дела в клинике, перепоручить своих пациентов коллегам и получить сочувственные взгляды от парочки медсестричек. Однако всеобщего траура он не разделял. Да, из дома уезжать не хотелось, не хотелось оставлять так надолго Людочку, старых родителей, да и клинику, однако всё это даже в совокупности далеко не конец света: он увидит новые края, познакомится с белорусской культурой, получит новый опыт. За сборку чемодана он принялся только вечером накануне. Людочка суетилась, пытаясь сложить и то, и это, но Леонид мягко усадил ее на диван, занял руки Персиком, рыжим котом, подобранным ими как-то на улице, и за укладку рубашек и белья взялся сам. Ночью Люда уже не плакала, но в ласках ее читалась отчаянная тоска и желание никогда его не отпускать. Людей на Белорусском вокзале было видимо-невидимо. Маневрировать между ними с тяжелым чемоданом оказалось делом не из простых. Благо, на перроне было немного посвободнее. Занеся вещи в вагон, Леонид вернулся к жене, чтобы попрощаться. И тут Люда, которая всё утро держалась молодцом, вцепилась в него мертвой хваткой, вновь заливаясь слезами. — Не надо тебе туда ехать. Сердцем чувствую, не надо. — Ну, что там может случиться? Людочка, успокойся, — попросил Леонид. Люда огляделась, убедилась, что людей по близости нет, поднялась на носочки и сбивчиво зашептала: — Война же в Европе, а ты у самой границы будешь. Вдруг что… вдруг война… — Людочка, не неси чепуху. Какая война? У нас с Германией договор, не посмеют они. Да и кто тебе эту лапшу на уши навесил? Людочка пожала плечами, и в этот миг поезд протяжно загудел. Леонид быстро поцеловал жену, успел шепнуть, что будет писать, что б она не слушала пустые разговоры и чтоб не расстраивалась, и запрыгнул в тамбур за секунду до того, как поезд тронулся, унося его в сторону будущего места прохождения военной службы. Путь Леонида лежал в небольшое местечко в центре Вилейского района, до тридцать девятого года бывшего под гнётом Польши. Край живописный, но дикий и совершенно иной. На улицах мешалась белорусская, польская и еврейская речь, и совсем мало русской. Однако Леонида это нисколько не напрягало. Проведя почти сутки в дороге (сначала до Минска, а после пересадки до самого городка), он полной грудью вдохнул чистый, чище чем в Москве, воздух и направился к дежурному на станции, чтобы тот объяснил, как пройти к военный части. Отблагодарив блюстителя спокойствия, который объяснил дорогу на причудливой смеси русского и белорусского языков, Леонид поудобнее перехватил чемодан, радуясь солнечному дню, и зашагал в сторону части. Встретили его с исконно белорусским радушием. Наскоро внесли в список, провели экскурсию по новому месту службы, познакомили с начальством и новыми товарищами. Там и обед поспел, и Леонида принялись расспрашивать: кто он, откуда, где учился. Он рассказал про Первый Московский медицинский институт имени И. М. Сеченова, который окончил с отличием, о военной кафедре, по окончанию которой получил звание лейтенанта военной медицины, о клинике при том же институте, где работал уже не первый месяц и пользовался уважением. В словах его бахвальства почти не было, поэтому смотрели на него с неприкрытым уважением. До вечера дали время освоиться, а после ужина знакомства продолжились. Лица солдат сменялись одно за другим, все веселые, румяные и абсолютно одинаковые, но лишь на первый взгляд. В последующие дни, проходя по части, Леонид вдруг понял, что помнит имена многих из них. Особенно запомнился ему Мирослав, стройный юноша с голубыми озерами глаз и говорящий на чистой белорусской мове. Леонид понимал его с трудом, но живость и энергия молодого солдата, а тому было всего восемнадцать лет, доносили информацию лучше любых слов. На следующий день Леонид лучше рассмотрел свое новое место работы, рассмотрел и ужаснулся. Сразу видно — не Москва. Однако люди, обустраивающие кабинет, явно старались. И все-таки назвать это помещение медицинским кабинетом язык не поворачивался. Простенький ремонт, маленькое окошко, света в которое попадало не так много, от двери до стола два шага. Потемневшие от времени стеллажи не могли похвастаться богатым ассортиментом инструментов. Документация представляла собой груду сваленных на столе папок. Леонид посмотрел на это, тяжело вздохнул и принялся наводить порядок. В субботу в клубе показывали кинофильм *«Моя любовь»*. Леонид уже видел его — ещё зимой ходил в кинотеатр с Людочкой. Не сказать, чтобы тот ему понравился, но и пропускать такое мероприятие не хотелось, тем более что в части подобное было сродни празднику. Несмотря на это, фильм смотрели далеко не все. Мирослав, к примеру, строил глазки Александре, медсестричке, с которой Леониду предстояло работать в одном кабинете, но с которой он успел пока перекинуться лишь парой слов. В воскресенье Леонид наконец-то написал Людочке письмо. Рассказал, что устроился вполне недурно, что, может, и не столица, но люди попроще и дышится легче. Заверил, что три месяца мигом пролетят. Попросил не думать о плохом. Отправил письмо он уже в понедельник, а по возвращении с почты встретил у дверей Мирослава. Солдатик передал приказ командира части явиться к нему как можно скорее, а потом добавил куда тише, широко распахнув и так большие глаза: — Вайна пачынаецца. — Отставить, — Леонид нахмурился, вспомнив Людочку и её опасения. Мирослав пожал плечами, потупился и при первой возможности ушёл. Леонид отправился к майору Рушевичу. Роман Евгеньевич предложил ему закурить, после отказа помолчал немного и отдал приказ подготовить медицинское обеспечение к учениям по отработке мобилизационного развертывания. Выезд назначили на завтра, впрочем, Леониду хватило бы и часа, так как к чемодану он почти не прикасался, а немногочисленное медицинское оборудование собрать можно было за полчаса. Все готово было к девяти часам следующего утра. Им предстояло добраться до вокзала, погрузиться в поезд и выдержать восемь часов дороги. В вагонах было душно, тесно, но Леонид быстро свыкся с подобными условиями, тем более что солдаты заняли его беседой, а после майор позвал к себе, чтобы расспросить, как там в Москве. О военном лагере у Леонида представления были довольно смутные, поэтому наблюдать за тем, как среди деревьев на глазах вырастает маленький городок, оказалось делом интересным. Однако долго ему стоять на месте не дали. Мирослав, помогавший с установкой палатки, представляющей собой полевой госпиталь, доложил, что все готово, и дальше пусть товарищ доктор справляется сам. Леонид и стал справляться, распаковывать оборудование и пытаться уместить его в том крошечном пространстве, что ему сейчас принадлежало. Этот день вымотал его неимоверно, поэтому уснул он, едва голова его коснулась подушки. Даже то, что спать теперь предстояло в спальном мешке, а не на пусть и жесткой, но кровати, не стало проблемой. А на утро Леонид понял, что ему решительно нечем заняться. Но праздное времяпрепровождение его продолжилось не так долго, как хотелось бы. К нему стали заглядывать солдаты. У кого зуб разболелся, у кого живот, кто-то руку камнем рассек. И каждому хотелось поговорить, хотя бы минутку, хотя бы две, пять в крайнем случае. Леонид с радостью поддерживал разговор, но мягко спроваживал отлынивающих от работы молодых людей, пока их не успели потерять. Несмотря на это, солдаты его любили и доверяли настолько, что позвали как-то вечером заглянуть к ним на огонек. А Леонид и рад был такому приглашению. Компания Александры, девушки образованной, начитанной, но молчаливой, ему, конечно, нравилась, но все же это совсем не то. Послушать солдатские песни, говорить о чем-то отвлеченном, поесть у костра под далекое пение птиц — была в этом своя романтика. Оказалось, что Мирослав красиво поет. Весь вечер он не выпускал из рук гитару, пел то на белорусском, то на польском. Голос у него был высоким, чистым, не дрожал на долгих нотах и не срывался. Леонид даже загрустил, особенно когда тот запел “Очи черные”. Сразу вспомнилась Людочка, пусть глаза у нее и были голубыми. В какой-то момент у костра появилась и Александра, и теперь все песни приобрели меланхолический настрой и тему неразделенной любви. Девушка фыркала, отворачивалась, но заливалась румянцем от удовольствия. — Какие они еще дети, — с улыбкой заметил Леонид. — Ага, — не разделяя его радости вздохнул старый ефрейтор. Стоило Леониду обратить внимание на кого-то, кроме молодежи, как он понял, что атмосфера вокруг накалилась. Обсуждали надвигающуюся войну. Леонид хотел было осадить двух солдат, сильно разошедшихся благодаря чему-то из фляги, даже рот открыл, но в последнюю секунду махнул рукой. Он ничего им не докажет. Так зачем тратить время, если можно послушать романс в исполнении Александры, которая согласилась спеть после долгих уговоров. Утром Мирослав заглянул к Леониду с острой зубной болью, однако после недолгого разговора выяснилась настоящая цель его визита. Молодой казанова искал встречи с медсестричкой. Леониду пришлось его разочаровать, так как Александра уехала в город за недостающими медикаментами. Мирослав как-то сразу весь поник и уселся на застеленную клеёнкой кушетку. — Вось скажы мне, што ёй трэба? Чым можна ёй дагадзiць? — Даже не знаю, — Леонид пожал плечами. — Я не успел с ней хорошо познакомиться. — Прыгожая яна, разумная, спявае як дзікая птушка. Закахаўся я у яе, а яна і не слухае. Кажа, што юнак зусім. Так я ж не ўсе жыцце юнаком буду! Пасля арміі пайду на настаўніка вучыцца. Літаратуру вельмі люблю, хачу каб і іншым яна падабалася. “Не место ему тут”, — мысленно отметил Леонид, ища слова утешения. Пара из Мирослава и Александры получилась бы красивой, так что решил, что поговорит с медсестричкой. Однако он не успел. Сначала просто к слову не пришлось, а через три дня началась война. Сообщение услышали по радио в воскресенье, двадцать второго июня. И пусть до них война докатилась всего через пару дней, Леонид до конца не верил, что всё это всерьёз. Долгие годы после он задавался вопросом, почему был так слеп, почему не видел очевидного, почему не слушал окружающих. Ведь даже когда к нему на стол лёг первый раненый, он верил, что это ненадолго, тратил время на мытьё рук по всем стандартам, действовал неторопливо. Осознание обрушилось на него, когда Александра принесла к нему Мирослава, которого вытащила из-под пуль. Спасти юношу не представлялось возможным. Осколок разрезал ему живот от правого подреберья до левой подвздошной кости. В рану попала грязь, внутренние органы перемешались, но Мирослав всё ещё был жив. Голубые глаза подернулись пеленой, с посиневших губ срывалось одно лишь слово: “Мама”, но Мирослав был жив. Леонид бросил скальпель – всё равно сделать ничего не смог бы. У него на столе умирал Мирослав, юноша, который мог бы прожить ещё не один десяток лет и стать учителем для сотен детей. У него на глазах умирал мир, который никогда не будет прежним. Где-то рядом плакала Александра. Совсем рядом грохотали взрывы и свистели пули. Слы шались крики и стоны новых раненых, которым требовалась помощь. Война только начиналась.