Ракуго со счастливым финалом

РАССКАЗЧИК (вкрадчиво, с заговорщицкой улыбкой): Гейши бывают разные… Есть как цветы сакуры — нежные, чистые... А есть как сакэ в подпольной лавке — с градусом и характером. Наша же гейша… она была как хитрый ёкай из кабуки: сладко улыбается — а сама уже крутит интригу! (шевелится, поправляя рукава, голос становится низким) Но давайте по порядку… Итак... История нашей героини стала трагичной из-за войны. Все родные умерли, но... Появился у неё благодетель. Не кто-нибудь, а сам Якумо! Да-да, тот самый, великий ракуго-ка с голосом — как сакэ, выдержанным в дубовых бочках. Вежливый. Богатый. Жена у него была, конечно. Ну а у кого в такие годы её нет? ГЕЙША (наивно-драматично, с лёгким придыханием): Ах, Якумо-сама, я так люблю вас… Но… ваша жена… она приходила. РАССКАЗЧИК (театрально утирает слезу рукавом): Сердце моё не выдерживает от такой боли… ЯКУМО (спокойно, но с интересом): Что она сделала? ГЕЙША (опускает глаза, жеманно): Ох… я не могу рассказать… Слишком… стыдно… РАССКАЗЧИК (делает паузу и вдруг оживляется): Стыдно, говорите? Да ей стыдно было, что выдумка слишком хороша, чтоб быть правдой! Сценку она разыграла с подругой. Свидетелей подобрала как надо — сплетниц почище газетных колонок. Ну и Якумо… Репутацией дорожил. Дал ей денег. Сказал, мол, не держи зла. А она — «конечно-конечно», и уже в следующем квартале флиртует с другим… Кикухико! Да-да, тот самый — как фарфоровая ваза: красив, холоден, и тронешь — разобьётся. Но не один он был… С ним вечно Сукэроку, шумный как петух на празднике урожая. И вот — гейша видит, как Сукэроку спит на коленях у Кикухико. И не просто так! А как будто там и дом ему, и подушка, и покой. Тут-то она и задумала свой великий план. ГЕЙША (тихо, с огоньком в глазах): Сукэроку-сан, а может тебе стоит научить друга целоваться? СУКЭРОКУ (хлопает глазами, возмущённо): Не буду я целовать мужчину! ГЕЙША (обольстительно, как будто предлагает последний моти на подносе): А если я за это… поцелую тебя? СУКЭРОКУ (после короткой паузы, честно): Это уже другой разговор! РАССКАЗЧИК (переходит на заговорщицкий шёпот): И вот — вечер. А потом ночь. А потом утро… И трое — в одной постели. Как угощение на подносе: рисовый пирожок, сладость и немного перца. Кто кого обнимал — история умалчивает. Но говорят, Кикухико потом три дня ходил молча… даже на ракуго. *** РАССКАЗЧИК (тихо, задумчиво, как будто боится): После той ночи… всё поменялось. Не сразу, конечно. Они делали вид, что ничего не произошло. Как будто объятия — это просто часть пьесы. Как будто поцелуи — это репетиция. Как будто любовь — это ошибка в сценарии. Но между ними уже стояла тишина. Та самая, особая… Когда не надо слов, потому что каждый знает, о чём думает другой. Только гейша — она всё слышала. Слышала, как Кикухико дышит, когда рядом Сукэроку. Как говорит его имя чуть тише. Как смотрит. Всегда смотрит. ГЕЙША (не с обидой, а с нежной иронией): Он смотрит на тебя, как я мечтала, чтобы смотрел на меня. РАССКАЗЧИК (с нежной улыбкой, будто вспоминает трёх старых друзей): И гейша осталась с ними. Не как тень при чьей-то любви. А как часть самой любви. РАССКАЗЧИК: Ведь Кикухико — смотрел на Сукэроку так, будто мир исчезал. А Сукэроку — держал его за плечо так, будто знал: этот человек спасёт его, даже если и станет бранить. Но и на гейшу… Они оба смотрели с теплом. И с любовью. Каждый — по-своему. РАССКАЗЧИК (на полтона тише): Не как мужчина на женщину. Не как друзья на подругу. А как два сердца, которые знают: без неё — не будет полной тишины, без неё — не закончится рассказ. ГЕЙША (внутренне, тихо, но счастливо): Они любят друг друга. Но и меня — тоже. И мне не нужно выбирать. Не нужно бороться. Можно просто быть. Жить. И знать — я не между ними. Я с ними. РАССКАЗЧИК: Вот так и жили. Трое. Без громких признаний. Без чужих правил. И доказали — что любовь не просит доказательств. Не требует делить. Она… растёт. Когда никто не воюет. Когда каждый — нужен. Когда трое — это не слишком много, а просто — достаточно.