День рождение наоборот

THE END. ЦИКЛ ЗАМКНУЛСЯ. НУЖНО НАЧАТЬ ВСЁ СНАЧАЛА. *** сначала это называлось "катастрофа". слово булькало из сетчатого, пыльного рта телевизора; перекатывалось по языку репейником; звучало-гудело-фонило своими французкими корнями в очередях за молоком; печаталось в казетных статьях, изводя чернила типографии; подсыхало красками после ночных рейдов. оно так хорошо подходило в первые дни: буквы, как влитые, говорились звонко с надрывом, надеждой. когда замертво валились с неба птицы - на капоты, козырьки, тротуары - их соскабливали и говорили: катастрофа. просто описание трагедии, заимевшее речевой оборот. война ведь, как буквы, по отдельности, тоже не вызывает ужас. всё просто: в-о-й-н-а. а-н-й-о-в. так и тут - пялишься на шаги, появляющиеся раньше, чем ты ступил; на кружку, сбитую локтём, но не долетевшую до пола. пялишься,разявив рот и боишься, что дальше. тебе говорят: катастрофа. просто язык, бьющийся о нёбо, губы в трубочку, губы смыкаются, вытягиваются, снова язык, но теперь о верхний ряд зубов. и уже не страшно - ведь по органам разобрано. можно обозвать бурлящую кровь. можно сказать про постоянный животный ужас, про плохое предчувствие одним словом. теперь это новое клеймо срослось с костями, заполонив собой  пустые квартиры в сталинках и рытвины на дорогах. конечно, когда что-то случилось - это "что-то" нужно назвать, чтобы хоть как то струтурировать хаос, происходивший кругом. легче читать три корявых а, написанных в газете, куда проще тявкающе выплёвывать р изо рта, чем выйти во двор, на площадку, на мостовую - неважно, выйти и посмотреть как эти буквы становятся объектным ужасом. И суффикс медленно искажается очередной рухнувшей стеной, а корень выкорчевают вместо чужих костей из земли. Всё как обычно, снизу - -ката, сверху - энтропия пожирает атомы и меняет ниточную структуру материи. катастрофа. сохраняйте спокойствие. звучало обнадёживающе - всего-то катаклизм, скоро всё будет как прежде, по старому укладу, по наеженным дорожным путям. Катастрофа - слово - звуковая волна, из микрофона по всей стране вьётся вихрем значений. Залезает в уши, паразитически заставляя брать в руку карандаш и писать. Теперь слово - графитовая буквенная картинка. Теперь слово повсюду, оно имеет все формы и наклонения. Правда, всё оказалось немного труднее, когда стали пропадать люди. Массово: с работы, с остановок, читая переписку в телефоне, держась за поручни в трамваях, наблюдая за дворниками, за своими собаками на выгуле. На тот момент уже некому было печатать новые кричащие статьи, а телевизор фонил белым шумом. Медленно, абзац за абзацем, буква за буквой, катастрофа пожирала полости цивилизации. Жадно касалась стенок нёба, потому что тесно уже в коробке девятиэтажек, тесно в светофорах, чудовищно тесно в самой сути материи. Это, такое неподходящее, ничтожное, слово теперь заменяет собой сказуемое. Ты катастрофировался. Заменяет собой прилагательное. Ты катастрофичен. Заменяет собой все части речи. Катастрофа катастрофа катастрофа. В воспалённых, набухших головах исключительно катастрофа. Кажется мир скоро будет катастрафирован. THE END. Рывок. Ещё. В следующий момент подошва натыкается на что-то вязкое и горячее, а выдернуть ногу обратно получается с трудом. Асфальт идёт буграми, расслаивается и закручивается в одно липкое месиво, перемалывая себе все ткани, кроша собственные угольные хрящики. Отвратительный чавкающий звук и ощущение: под ногами нечто инородное сжимает внутри все органы и размазывает их по рёбрам. Чавк-чавк. Следом, застывая, появляются чернеющие провалы, куда можно рухнуть. Не хочется знать что внутри этого жерла. Сейчас вообще ничего не хочется знать. Только поскорее выбраться отсюда, отдышатся, почувствовать постоянство. Но в этот отрезок действительности, в эпицентре гниющего на глазах бульвара, остаётся только бежать: напролом, виляя, кидаясь из стороны в сторону, почти наощупь,  закрывая глаза, чтобы окружение не смогло тебя обмануть. Чтобы выжить. Жадный вдох, какие обычно делают перед погружением. Обжигая глотку, прямиком в лёгочные мешки, где дыхание прессуется в животный ужас. В боку уже не просто колет, его разрывает термоядерным теплом погони. Ещё пару метров. И ещё. Поворот за угол - руки проходятся по шершавому краю стены с посыревшей краской и этот отпечаток тут же вминается в здание.  Позади слышен сильный грохот, как если бы пассажирский самолёт рухнул на крышу дома, смяв последние этажи в кашу. Инстинктивно хочется обернутся, посмотреть на причину шума, но нет ни времени, ни желания. Горло саднит от стоячей в воздухе пыли, в щёки от бьющего - со всей непременно силы - ветра и это так невыносимо, что хочется сдаться. Лечь на землю, вминаясь лопатками в асфальт, и застыть так навсегда. Стать частью смерти: её капилляром в глазу или порой на коже. Но ноги сами несут прочь, прочь. Как собаку, которая бежит от петард, не разбирая дороги. Только за последним всё же приходится следить, периодически стреляя взглядом по бокам. Слева, вдоль клумб, чудовищно искажаются столбы, перекручивается железо, глаза-лампочки трескаются и с оглушительным звоном взрываются, подгоняя вперёд. Бежатьбежатьбежать. Опрометью, по-звериному. - стой. Остановись. - через гул крови в ушах, через набатом бьющееся сердце ( оно застряло в районе гланд и мешало вздохнуть нормально ). Голос знакомый, на подкорке сознания ставший родным. Но сейчас не важно - нужно спасаться, прочь от смерти, от её плотоядного рта. На периферии мелькают фасады из фанеры и дерева, с отвалившимися кобелями. А под ногами хруст стекла - всё в нём: осколки застряли в шнуровке берц, в резиновой подошве в - Бежатьбежатьбежать. На периферии опасность и ничего больше. Бежатьбежатьбежать. На периферии чужой силует. Его хватают за рукав, дёргают назад - в ядро ужаса - и тело заваливается на тротуарную плитку. Нужно не обращать внимания на тупую боль в локтях, нужно выкарабратся из этого дурацкого положения и оттолкнувшись ладонями, встать на ноги. А потом снова бежать, топтать уходящую из под пяток землю и, когда ноги откажут, ползти, раздирая в уродливое месиво ладони. Ломать коленные чашечки о сколы и бордюры; выкручивать фаланги в надежде найти ориентир. Бежать. С треском отрывая позвонки, корпус наклоняется вперёд - лёгкие слипаются от боли. Но выхода нет: это полнота безличия, где ты являешься частью системы и в тандеме, как раб, как орган, управляемый нервными окончаниями, повинуешься среде. Ломаешься вместе с ней и расходишься по швам, потому что это закон. Это паттерн. Бег, как метод соответствия. Огалтело руки нащупывают почву, холодную, мокрую каменную плитку, и ещё секунда до того, как тело сорвётся с места. Но что-то, давя на грудину, определённо мешает. -ты совсем кретин? Я сказал: стоп. чужие костяшки проходятся по солнечному сплетеню, но не с ударом, а просто вжимая, втаптываясь в кости, потом ползут вверх, чтобы руки могли ухватится за плечи. очень сильная хватка. больно. встречая сопротивление, в виде попыток вывернутся, тело начинают трясти. да так, что мысли - которых и так было немного - вовсе исчезют. наверно вылетают через уши и рот, открытый в непосильной попытке что-то произнести - сплести буквы между собой, образовать внятную ниточную связь между языком и голосом. баранной дробью по мозгам: бежать-тандем-спастись. по щеке разливается горячее чувтсво, будто раскалённым пояльником. -сдурел что-ли? перед глазами проясняется, а рука сразу тянется прощупать собственное лицо, из глотки запоздало - как если время запнулось и не успело за событиями - вырывается жалобный вой. -больно же, - говорить выходит плохо, потому что дыхание всё ещё сбито к чертям, а виски расслаиваются от тупой боли, проходящей через кожу в кость, в осознание случившегося. это чужое "сдурел" загребает в свои лапища, зеркалится в черепной коробке по двадцать раз к ряду. грёбанный стратег. - Джон. -ты вообще адекватный? что на тебя нашло. -страх. - вау, неебическое чудо.- звучит сверху раздажённо. конечно, харрису не нравится непредсказуемость. харрису надо чтобы по приказу остановилась планета (и он сошел). эта отвратительная черта его нового компаньёна по несчастью. несчастье - остатся в живых, когда кругом вселенная пожирает саму себя. просто замечательно. лололошка старается сложить пазл произошедшего и происходящего. выходит вкривь и вкось. сначала они наткнулись на ужасающее искажение:  небо перекрутилось в кишочный узел, перемолов горизонт и кусок города в одну целую кашу. правда, заметили слишком поздно - когда асфальт на дороге вспучился и пополз вертикально вверх, а светофор согулся под немыслемым углом. кажется, Джон тогда закричал "бежим" и схватил за рукав парки. а дальше страхстрахстрахстрахстрахстрахстрахстрах. звериный испуг, когда спина дугой, а изо рта течёт слюна.  ему откуда-то сбоку прокричали закрыть глаза и тело тут же повиновалось - только бы не видеть как геометрия ломает хребет настоящего, родного мира, где ты с балкона пускал мыльные пузыри два года назад. кажется, ло споткнулся об ступень лестницы - или это был кусок крыши, кусок неба, кусок ядра мирного атома - и пришлось ненадолго приоткрыть глаза, еле-еле разлепляя ресницы. этого хватило чтобы сойти с ума от ужаса. не бувально конечно, но ноги больше не слушались, а нервные окончания оказались завязаны в узел.  а потом. потом - сейчас. лололошка лежит на спине, закрывает лицо содранными в кровь ладонями, размазывая грязь с земли по носу и лбу; дышит тяжело, прерывисто, выхаркивая воздух из себя и тут же, будто осознав ошибку, вдыхая обратно. Надо как-то прийти в себя, понять что делать дальше, но вставать - да чего уж там, даже разлеплять веки - совершенно не хочется. Последние силы ушли на эту бессмысленную гонку, где выигравших нет, а если и найдётся - энтропия пожрёт и его. Не оставит и кусочка, хрящика. От этих мыслей передёргивает. Ло с с сожалением понимает, что адреналин отошёл, вены больше не взбухшие от бешеного потока крови и ужаса, а руки - от кисти до предплечья - немеют, становятся ватными, катастрофически чужими. Где-то над собственной головой разносится приглушённый, почти забитый рык. И Ло медленно, шестерёнка за шестерёнкой - сначала телом, потом нейронными связями, зачесавшимися в мозгу поразительно сильно - осонзнаёт в каком положении вообще очутился. Прижатый, почти пригвождённый к земле чужим весом. Это ощущается как становление двумерным, потому что Джон забрал, присвоил - может даже украл- себе все задатки пространства целостного: он - ширина, высота, длина. Не хочется признавать, но он простёрся ещё и во что-то четвёртое, неподвластное осмыслению. Как если кожу Харриса можно было ощутить мыслями, на совершенно другом уровне. В голове мелькает догадка, что это аномалия, ошибка. Так невозможно и нельзя. Лололошка от всего разом отмахивается и наконец открывает глаза, чувствует: свет режет зрачок на лоскуты, чужие пальцы всё ещё держат ворот спарки, а сам Джон сидит на его животе, заставляя пустой желудок слипнутся окончательно. Картина однозначно не из приятных и потому хочется - искренне хочется - увести глаза от харрисового липкого взгляда, преисполненного всей мирской тяжестью, куда-то в небо. Проблема в том, что над горизонтом простирается не яркий, чистоплотный голубой, а кашица из улиц; они висят, как на гвоздях, на небе вверх тормашками; подвалы зданий, канализоционные трубы - одим словом всё, чем кишат внутренности цивилизации, до того погребённые за грунтом и газоном - прижаты сейчас вплотную к стратосфере. там, высоко-высоко, железнодорожные пути тянутся своими железными пальцами вниз, отрываясь от неба-земли,  а переулки утыкаются прямо в превёрнутые двери зданий, точно не успели обойти приграду. центральная композиция этого спектакля - спальные районы:  покорные кубы и паралелепипеды, тесно приваренные друг к другу, целующиеся кривыми балконными дверями, поглотившие подъезды друг друга в единое нутро, они свисают с неба, как сталактиты. лололошка закрывает глаза. приятная темнота вместо всего этого ада. сейчас утомлённые извилины даже не пытаются осознать как вышла такая ересь с пространством. это просто катастрофа - так легче. короткий вздох. видимо, джон не собирается вставать, наверно, слишком большая услуга с его строны. потому руки сами лениво тянутся к чужим ляшкам, обтянутым плотной, вильветовой тканью, давя на них пальцами и четно пытаясь отпихнуть от себя Харриса. Выходит откровенно плохо, потому что в ответ на эти нелепые попытки сверху фыркают и стучат по запястьям, молчаливо приказывая прекратить.  отвратительно. -встань с меня, ты тяжёлый. - голос охрипший, соскрябанный с гланд. совершенно не хочется в целом что-то говорить, шевелить языком и форматировать илистое месиво из черепной коробки во что-то хоть близко напоминающее человеческую речь. лололошка верит, что телепатия существует и повторяет проклятое "сгинь подальше" миллионы раз, чтобы хоть один звук срезониловал в голове над ним. -ещё раз так сделаешь, - судя по интонации, харрис уродливо искривляет губы в ухмылке: делает так всегда, когда неистово хочет скрыть что-то другое, сейчас - ярость. - я тебя оставлю, как псину,  бегать тут кругами, ты понял? непонятно ровным счётом ничего, но макушка уже бьётся об асфальт, изображая кивок. -ага.  - сквозь стучащие зубы. тело постепенно начинает чувствовать холод, который впитывается через спарку, между нитками затасканнного свитера, проходит вплоть до майки в полосочку и уже вылизывает кожу.  только на животе тепло, даже жарко. от того конраста температур передёргивает и ло, во избежании конечной лихорадки, пытается уперется локтями в землю, сбежать от мокрой,  мартовской земли. -красотка, я не шучу, один выкрутас - и я махаю тебе ручкой. Меня откровенно заебало вытаскивать из передряг твой дисфункциональный мозг.  харрис всё же поднимается с чужого тела, отряхивая полы тренча; следом - ладони друг о друга, делая это резкими, напоминающими аплодисменты, хлопками, будто желает стереть с них не только грязь, но и само прикосновение к омерзительной плоти смерти. Затем кивком головы смахивает мешающие прядки со лба, на пару секунд даже забывая об укладке - удивительно! Все его движения такие неуместные и глупые, что тянет вывернуть желудок (или это от голода). харрис сморит на свои руки — пыльные, запачканные то ли кровью, то ли ржавчиной. На левой, похоже, ноготь был сломан до мяса, - чужие брови тут же изгибаются под тяжестью театральной печали - потому Джон быстро суёт его в рот, зажимая между губами, в следущий момент сплёвывая кровь со слюной на парапет. занавес.  эта тошнотворная чопорность лололошку откровенно злит, выводит из себя: как можно так тщательно заботится о своём образе? и речь даже не про увиденные ранее методичные, бездушые действия, а про внешний вид: Харрис ежедневно накидывает на плечи синтетику с мешающимися ремешками, натягивает водолазку на голое тело и шнурует туфли - туфли! - холщой, которая быстро рвётся. что же и говорить про его внутреннее извращённое виденье - про то, как всё лицо в моменты совершенно страшные остаётся обычным: таким, каким оно бывает у людей, надевающих пиджак перед зеркалом, то есть чуть горделивым, уставшим, по-напускному презрительным. как можно обо всём этом заботиться, когда смерть кусает пятки, а под ногами сплошь и рядом ошмётки "катастрофы"? а, в прочем, не важно. чужой идиотизм не поддаётся обьяснению. лололошка наконец садится, рассматривает себя: тысячные слои одежды, покрытые грязью и впитавшие в себя всю слякоть, распоротые местами стежки, карабины звонко бьются о землю и своими несколькими граммами утягивают лечь обратно; с берцов, - точнее с нью роков, которые ещё не успели отшагать по спелым, наполненным площадям, не успели отпинать нечаянно чужую обувь или наступить своей подошвой кому-то на носок, но уже мнут под собой пепел цивилизации - с них куда-то подевались дикоративные шипи и цепи; из карманов штанов выпали пуговицы и цветастые фантики. обезличенность медленно въедается и в одежду, оставляя после себя похожие друг на друга тряпки. после мимолётного осмотра руки тянутся к коленям, а спина изгибается дугой. Рёбра ноют так, будто кто-то прошёлся по ним проржавелой арматурой, оссобенно сильно заботясь, вкручивая штык вплоть до солнечноно сплетения и нежных стенок лёгких. пора двигатся дальше. и потому Ло рассеяно тянет правую ладонь вверх, сам же рассматривая граффити на асфальте: " посмотри на настоящую жизнь ботанический сад    600м. " и стрелка за его спину, туда, откуда они уносили ноги пару минут назад. лололошка тяжело сглатывает и поворачивает голову к Джону. тот, стоя в полоборота и показательно сложив руки на груди, даже не собирается подать руку и лишь искоса поглядвает вниз, то ли над чем-то размышляя, то ли просто запечатляя картину этой - с его точки зрения - уморительной беспомощности. тогда рука Лололошки нерешительно опускается вниз, снова щупая землю. он понимает: чтобы встать придётся унижатся - много, неизбежно . он пытается напрячь мышцы пресса — живот тут же предательски сводит и это так по-глупому больно, так не к месту, что остаётся только сжать покрепче зубы, проклинная и харриса, и этот день; проклиная вселенную, которая решила высмеять их таким блядским образом. Ло разминает предплечья, сдвигая лопатки на встречу друг к другу: не остаётся ничего, кроме как собирать себя по чуть-чуть, кусочек за кусочком, сбивая ядра - с их намагниченными протонами - в гелий, в звёздную пыль, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя нормальным. не катастрофичным для мира и Джона. не жалким дураком с трясущимися коленками. - хватит сопли на кулак мотать, нам пора.  - когда ходит, Харрис звонко стукает маленьким каблучком и звенит пряжками ремня. Он вертит круги, как заведенный, ожидая подвижек, тем самым издавая раздражающий резонанс в ушах. Как обычно невыносим. - или ты хочешь ещё поглазеть на эту красоту? Риторический вопрос с риторическим намёком на кружащий хаос кругом. Риторическая боль внутри и риторический ужас, который пока утих. Это в абсолюте невыносимо и, говоря совсем откровенно и нараспашку, хочется исчезнуть в бешеном ритме чавканья, бежать-тандем-спастить. И.. ещё так сильно хочется захлебнутся Джоновыми красноречиями. Поперхнуться его словами. Последовать собакой за вмятинами от его туфель. Безмолвное - безмозглое - подчинение. После катастрофы только и остаётся быть ведомым, разве нет? Не важно: ужасом или Харрисом. Хотя нет. Ужас четверть часа назад сдитанировал и заставил сбивать колени, ныть ноги и расчёсывать ладони. Лололошка принимает решение: смотрит на мельтешение перед глазами. Ненавидит таких. Но когда ты внизу пищевой цепочки - выбирать не приходится. Потому он сжимает зубы. Толкается пятками в землю, неуклюже переворачивается на бок, следом, с облегчением, находит 3 точки опоры:  содранные ладони, колени и слепая вера в избавление. Песок и мелкие, колючие камушки, то того прилипшие к затылку, сейчас стремятся обратно, на землю - круговорот грязи в природе; сыпятся за шиворот и уши. Щекотно. Лололошка неуклюже переворачивается и теперь наконец может, облокотившись на колени, встать. Ноги ватные, ощущаются покалыванием и бесконечной лёгкостью. В голове обескоенная мысль: их не существует вовсе, пропали. Он двигает ступней на пробу, всё ещё плохо ощущая реальность.   лололошка с трудом отрывается от земли и чувствует как хрустят и щёлкают кости - или что-то между ними. после опирается на колени, делает передышку - потребность. потребность прекратиить. глаа шарят по плитке под собой, вылизывая зрачком - нервными окончаниями - забитонированные прорехи, там: сигаретный бычок, камушки, кусок обёртки. если нацепить лошадиные шоры, можно даже представить что всё нормально. как раньше. не стоит отвлекатся. сбоку всё ещё вышагивает джон, будто специально отвлекая от бредний. только звук обуви по камню. звук     обуви                по камню. люди. Подъём. Тело встаёт. именно тело - как лишённый дифиниции объект, предложение без точки, пустота после абзаца. катастрофа, но без букв. примерно как "          ". лололошка ошарашено себя оглядывает: Ноги ватные, ощущаются покалыванием и бесконечной лёгкостью. В голове обескоенная мысль: их не существует вовсе, пропали. Он двигает ступней на пробу, всё ещё плохо ощущая реальность.    — умница, — бросает Джон, через плечо. его силует утончённый, почти религиозно-чистый и это самая мерзкая обманка из всех. он поправляет манжеты, хоте те и так лежали ровно, потом поднимает взгляд вверх - к небесному хаосу. лололошка не может не заметить, как сужаются чужие зрачки, как стынет в них интерес ( на грани с безумием ).  — даже без моего участия справился. Феномен! руки спутника тут же театрально раскидываются в стороны, а сам Харрис вдруг смотрит прямиком чужие глаза. навылет, через жёлтое пятно. Ло это, безусловно, пугает. он даже не отвечает на взгляд. лишь стоит, покачиваясь. Дышит, пытаясь абстрагироватся от надоедливого фона. Шарф на шее съехал, расползся. Из кармана, кажется, во время подъёма выпала сломанная зажигалка. ещё одна вещь съеденная обстоятельствами - она бесполезна, потому что больше не разжигает ненависть свет, но тело всё равно тянется к пластмассовому корпусу, поднимая тот. акт жалости. джон этот жест замечает и едко усмехается. — прекрати. - вообще-то лололошка должен быть благодарен за спасение своей шкуры, но вместо этого испытывает лишь жгучее желание заткнуть компаньёна любыми способами, желательно - быстрыми и эффективными. конечно, за две недели можно привыкнуть к чужому страптивому темпераменту. конечно - он не привык. но, не смотря на это что-то в Джоне было по-страшному властное или, скорее, божественное, - ло путался в терминах и не мог сказать точно - что-то, что заставляло следовать,идя на уступки и сделки с совестью. лололошка раздражённо сжимает кулаки, желая унять неуместную обиду. хотелось добавить ещё пару слов к своей реплике, но он тут же понял, что это полностью бессмыслено - Харрис был уже на расстоянии двадцати шагов и ежесекундно его увеличивал. лишь бросил, даже не удосужившись остановится: -я знаю: ты всё равно пойдёшь за мной.  ...и не поспоришь. он и правда делает шаг.  Потом ещё один. следует, примагниченный к чужой рассудительности. увязавшийся, как шавка; ведомый страхом и Харрисом  - синонимы. Позвоночник болит, а ноги заплетаются друг о друга, в горле пересохло так, что язык отрывался от неба с неприятным шершавым призвуком.  Позади — только небо, распятое улицами.  Впереди — Харрис. не лучшая альтернатива. но лучший ориентир в этом празднестве смерти.   И он делает ещё один шаг. Пока может.