Burnout

      За всю следующую неделю никто не произнес имени Логана.       То не было формальным соглашением, сопровождающимся речью по типу «мы об этом не говорим». Это просто случилось. Точно так же, как синяки Ландо бледнели, а работа по-прежнему выполнялась. Люди приходили, работали, ели черствые чипсы на скамье, спорили из-за деталей. Жизнь продолжалась, потому что иначе быть не могло. И потому что альтернатива — остановиться и прочувствовать — была невыносима. На досках объявлений и фонарных столбах по всему муниципальному району начали появляться объявления о пропавшем. Зернистая фотография. Номер телефона. «ВЫ ЕГО ВИДЕЛИ?» — напечатано отчаянными прописными буквами. Уже после одной дождливой ночи бумага начала скручиваться по углам, а чернила слегка текли, как будто даже погода пыталась стереть его.       Оскар видел объявления, когда шел в гараж. Видел их по дороге домой. Видел их на витрине магазина на углу, рядом с сигаретами и лотерейными билетами.       Никто в гараже о них не упоминал. Никто не шутил. Никто не спрашивал, слышал ли кто-нибудь что-либо. Потому что реальность, молчаливая и уродливая, каждый день присутствовала рядом.       Логан, почти наверняка, был мертв.       А если и не был мертв, то находился в худшем положении — живой и расплачивающийся за предательство по частям.       Ландо об этом тоже не говорил. Не в прямо. Всю неделю он сохранял то спокойное самообладание, от которого Оскару становилось не по себе, словно кто-то приварил сталь к чему-то сломанному. Он работал, организовывал, следил за дверями. Говорил меньше. Почти никогда не улыбался. А когда улыбался — радость никогда не доходила до его глаз.              На восьмой день он пришел в гараж рано, со стопкой бумаг под мышкой, как учитель, собирающийся раздать домашнее задание.              Ставни были полуоткрыты. Воздух пах сыростью, бензином и кофе, который Алекс опять сжег. Джордж разбирал двигатель на верстаке и выглядел так, словно находился в одном ругательстве от того, чтобы разломать его пополам.              Карлос поднял взгляд, когда внутрь шагнул Ландо.              — Хорошо, — коротко начал Ландо. — Вы, жалкое, несчастное сборище. Сегодня я получил кое-какую информацию о следующем шаге Макса, и нам нужно действовать.              Никто не пошутил. Никто не закатил глаза. В ту секунду, когда Ландо произнес «Макс», помещение словно обрело резкость.              Оскар замер на половине движения. Он склонился над шиной с тряпкой в руке, вытирая масло с пальцев, которые уже никогда не станут полностью чистыми. Не задумываясь, он уронил тряпку на пол и выпрямился, отведя плечи назад. И взглянул на британца. Лицо Ландо выглядело еще серьезнее обычного, точно он спал с сжатой челюстью. В одной руке у него была стопка бумаг, в другой — сложенная карта. По его куртке все еще стекала дождевая вода. Синяки полностью исчезли, но его напряженность заставила Оскара задуматься, чувствует ли он боль до сих пор.              Ландо швырнул бумаги на верстак и бросил сверху сложенную карту. Та раскрылась на заляпанной маслом поверхности, как фотография с места преступления.              — Завтра Макс забирает груз в доках, — сказал Ландо, — наркотики на два миллиона фунтов.              — Господи, — тихо присвистнул Джордж.              Алекс не отреагировал. Карлос — напрягшейся челюстью.       Ландо прочертил пальцем карту — ногти были чистыми, что было сделано как будто нарочно. Мелкая деталь, но Оскар все равно ее отметил. Руки Ландо всегда выдавали его.              Либо он приходил весь в смазке, как и все остальные, либо был слишком ухоженным, слишком сдержанным. Чистые руки означали, что он побывал там, где не мог выглядеть как гаражная крыса. Чистые руки означали, что он все спланировал.              Он не смотрел на Оскара, пока говорил. Что тоже было сделано намеренно.              — Итак, — продолжил Ландо, — на этом участке есть только две точки, где такую партию возможно забрать.              Его голос оставался ровным, но Оскар уловил в нем углы. Разница между обычным планированием и чем-то личным. Ландо склонился над верстаком, с неспешной точностью проводя пальцем по дороге доков, будто вырезал маршрут в памяти. Он постучал по одному месту, затем по другому.              — Здесь и здесь.              Два маленьких кружка, обведенных рукой — черные чернила вдавились с такой силой, что смялась бумага. Рядом с ними — маленькие агрессивные стрелки, острые и угловатые.              — Сначала мы должны убедиться, что окажемся там первыми, — сказал Ландо.              — Ты хочешь перехватить груз? — Карлос уставился на карту.              — Я хочу его забрать, — просто ответил Ландо. — И хочу, чтобы Макс знал, что мы можем это сделать.              — Там… там будет рой его парней, — нахмурился Джордж, все еще не отводя взгляда от бумаги.              — Будет, — согласился Ландо. — В этом и смысл.              Слова — спокойные, почти буднично небрежные, что почему-то делало их еще хуже.              Повисло молчание, густое от своей тяжести. Оскар старался не фыркнуть на дерзость и наглость Ландо. Он ведь отлично понимал, что это может оказаться самоубийством?              — Ты точно уверен, что это разумно? — наконец осторожно спросил Джордж.              Ландо резко, остро вскинул голову. Быстро — как треск плети.              — Джордж.              — Что? — тут же начал защищаться тот, немного подняв руки, словно в доказательство, что не собирается нападать. — Я спрашиваю. Нам только что… нам только что прислали палец. Это не совсем обычное дело.              Оскар почувствовал, как в животе затянулся узел.              Никто не произнес имени Логана.              Никто и не должен был. Оно и так повисло в воздухе — безмолвное и гниющее, как доставленный им палец. Объявления о пропавшем. Телефон, который так и не зазвонил в ответ. Тошнотворные красные капли на кроссовках Оскара. Лед в коробке.              Ландо стиснул зубы. Оскар видел, как под чужой скулой дернулась мышца. Ландо сохранял спокойный тон, но было в его голосе что-то — что-то очень сдержанное, отчего у Оскара сжалась грудь.              — Эта операция проводится на территории, доставшейся нам от Алонсо, — сказал Ландо. — Мы не можем позволить им провозить через нее товар. Не теперь. Не после всего случившегося. Если мы оставим все как есть, нам конец.              Оскар отвел взгляд. Всего за неделю они потеряли Логана, потеряли всякую иллюзию, что гараж — безопасное место, потеряли тонкую грань между работой и войной. Сам факт того, что Ландо мог стоять здесь и говорить о территории, будто это шахматная доска, а не залитый кровью пол, заставил его желудок перевернуться.              — И каков план? — Карлос подался вперед.              Ландо снова ткнул пальцем в карту.              — Алекс и Карлос, вы берете точку А. Я и Джордж на точке Б.       Оскар моргнул.       Потребовалась секунда, чтобы информация окончательно дошла до его сознания — мозг не хотел ее воспринимать. В тот момент, когда он понял, что имел в виду Ландо, по его позвоночнику пронеслась острая волна жара.              — Что насчет меня? — спросил Оскар.              Ландо даже не запнулся. Не моргнул, не обвел взглядом помещение. Ничего.              — Ты не идешь.              Оскар уставился на него, искренне убежденный, что ослышался. Плоскость слов делала только хуже. Словно Оскара не существовало в гараже как личности и он был всего лишь переменной, которую Ландо уже вычеркнул из уравнения.              — Что?              Тогда Ландо, наконец, посмотрел на него. Его глаза были спокойными, почти клинически безэмоциональными. То же выражение, с которым он говорил, что Логана больше нет. Та же маска самообладания, которая не допускала обсуждений.              — Оскар, нам нужны чистые руки для этого дела, — сказал Ландо так ровно, словно объяснял простую математику. — Ты можешь привлечь слишком много внимания.              Оскар почувствовал, как его челюсть сжалась так сильно, что стало больно.              Чистые руки.              Он не успел сдержаться — и коротко, безрадостно рассмеялся. Резко и горько.              — У нас у всех, сука, руки грязные, — огрызнулся Оскар. — О каких «чистых руках» ты говоришь?              В гараже повисло тугое напряжение. Глаза Ландо чуть сузились — предупреждающе. Оскар проигнорировал. Не мог иначе. Отстранение задело в нем что-то, что не давало покоя с того утра на прошлой неделе. С того момента, как он проснулся в руках Ландо, как будто тот был здесь на своем месте, а потом ему сказали никому не говорить, точно Оскар — секрет, который нужно хранить взаперти.              Теперь, на глазах у всех, его снова отстраняли. Держали в стороне. Управляли им. Оскар почти ощущал на языке вкус неприязни.              — На точке Б нужны твои лучшие водители, — теперь уже резче продолжил он, чуть повышая голос. — Не в обиду Джорджу.              — Без обид, — Джордж, не глядя, поднял руку.              Оскар не смотрел на него. Он не сводил с Ландо пристального взгляда, неподвижного и полного ярости.              — Но Джордж не создан для узких дорог на скорости, — сказал Оскар. — Не под давлением. Не когда все пойдет не так. Хотите, чтобы план сработал? Вам нужен кто-то, кто реально умеет водить.       Наступила тишина.              Оскар слышал собственное дыхание. Чувствовал напряжение в плечах. Он ненавидел, что устраивает сцену. Ненавидел, что ему было не плевать. Ненавидел, что Ландо до сих пор мог залезть ему под кожу всего лишь одним предложением.              Ландо уставился на него в ответ — нечитаемо.       Оскар на мгновение задумался, не было ли это наказанием. Не исключал ли его Ландо из-за того, что они сделали той ночью. Что если держать Оскара на расстоянии было проще, чем разбираться с фактом того, что он целовал его так, словно это имело значение, а затем пытаться стереть все с рассветом.              — Ты просишь меня тебе довериться, — наконец произнес Ландо.              Его голос не стал громче. Он не звучал зло. Скорее, почти устало. Он пристально смотрел на Оскара через верстак, остро и сдержанно, с челюстью, сжатой так крепко, что тень синяка под скулой стала заметнее.              Оскар, не моргая, выдержал его взгляд.              Он чувствовал, как все смотрят и делают вид, что не видят. Джордж застыл в полушаге позади Ландо. Алекс не двигался. Карлос неспокойно переступал, словно хотел, чтобы спор закончился.              Доверие. Слово осело между ними чем-то хрупким и опасным.              Оскар сглотнул, заставляя голос оставаться неизменным, хотя что-то мерзкое скребло ему ребра.              — Я уже доказал, что ты можешь, — сказал он, слегка наклонившись вперед и прижав ладони к верстаку, и сократил расстояние между ними, чтобы Ландо не смог снова его отвергнуть.              — Я слышал Логана. Записал разговор. Принес его тебе. Не запаниковал. Не сбежал.              Оскар чувствовал, как собственные слова царапали горло — более личные, чем должны были прозвучать. Картинка все еще стояла перед глазами. Голос Логана в дожде, нож на бедре байкера, красная жидкость, капающая ему на обувь. Оскар прошел через все это, не дрогнув, потому что он всегда это делал. Выживал. Справлялся. Не становился чужой ответственностью. Он делал это всю свою жизнь. Делал, чтобы жить.              И все же ему говорят, что он — слишком большой риск, чтобы быть полезным.              Джордж медленно кивнул и шагнул вперед, прежде чем Ландо успел огрызнуться.              — Он прав, — сказал Джордж тише обычного. — И, судя по этой карте, Б — в принципе невозможна.       Джордж указал пальцем и проследил им узкий участок. Вираж. Тупики. Дорога, выглядящая специально созданной, чтобы загнать в ловушку.              — Я бы не смог выбраться оттуда, если бы что-то пошло не по плану, — признался Джордж.              Ландо ответил не сразу. Он медленно, сосредоточенно выдохнул через нос. Оскар заметил, как у него снова дернулась мышца на челюсти. Взгляд Ландо упал на карту, затем на руки Оскара на верстаке, потом обратно на его лицо.              Оскар видел борьбу, происходящую за его глазами.              Логика против контроля.              Необходимость против страха.              Доверие против того самого инстинкта, что говорил Ландо: подпускать Оскара слишком близко — опасно.              Пальцы Ландо единожды дернулись в сгибе, точно в желании схватить что-то и сломать.              Наконец, он произнес:              — Ладно.              

      ***

                    План был прост. Команда должна была разделиться на две части. Алекс и Карлос брали точку А. Оскар и Ландо — точку Б. На одной из них груз уже будет выгружен и готов к передаче. Другая окажется пустой — или ловушкой. Джордж будет отвлекать внимание.              Просто. Чисто. Туда и обратно.              Но Оскар все равно чувствовал себя на грани, наблюдая, как каждый вооружается. Алекс выдвинул ящик под верстаком и раздал ножи, как стандартный набор. Карлос без всякого выражения на лице попробовал свой на вес. Джордж спрятал свой скованными, неохотными движениями.              Челюсть Оскара сжалась. Он и раньше видел насилие. Много раз. Но разложенные рядом с картой лезвия заставляли ощутить работу более реальной, чего никогда не делали разговоры.              — Мы не собираемся их использовать, — сказал Алекс, поймав взгляд Оскара. — Они просто для устрашения.              — Команда на судне поймет, что это наша территория, — один раз кивнув, спокойно сказал Ландо. — То, что они делают, противоречит кодексу. Если их ловят, они сдают груз. Вот и все.              — Легко, — пробормотал Карлос, хотя на самом деле никто уже не верил в легкость.              Оскар не спорил. Он просто изучал карту, пока каждый маршрут не стал выжженым в его памяти, прослеживая их пальцем и запоминая не только выезды, но и въезды. Если что-то пойдет не так, ему нужно будет точно знать, куда исчезнуть.              Пока команда загружалась, Оскар почувствовал что-то в своей груди, чему там места не должно было быть.              Не нервозность. Нет. Он знал, как она чувствуются. Сейчас было иначе. Тише. Упорнее. Как тупое давление под ребрами, не пропадающее, сколько бы раз он ни вдыхал. Он попытался дать этому чувству название — и не смог. Страх был слишком силен. Возбуждение — слишком ярким. Это было что-то другое, настолько незнакомое, что вызывало тревогу.              Чувство не отпускало, пока он смотрел, как Ландо садится в свой Скайлайн. Дверь захлопнулась с тяжелым, уверенным глухим стуком. Ландо не оглянулся.              Оскар повернулся к своей Сильвии. И провел ладонью по капоту — нежно, почти суеверно.              — Пожалуйста, — прошептал он. — Будь добра ко мне сегодня ночью.              Он сел в машину, защелкнул ремень, по привычке проверил зеркала. Потом проверил еще раз.              В рации с трещанием проскрежетал голос Ландо:              — Рация работает?              — Ага, — Оскар прочистил горло.              Мгновение.              — Ты в порядке?              Оскар помолчал. Он ненавидел, что Ландо мог уловить в нем что-то всего лишь по двум слогам.              — Пойдет, — на автомате солгал он.              Они выехали строем, шины зашуршали по влажному асфальту. Огни района позади них тускнели, поглощаемые темными дорогами, ведущими к докам. Оскар держался впереди, Ландо — сразу за ним, прячась за зеркалами тенью. Он не ехал вплотную, но был достаточно близко, чтобы никто не мог проскочить между ними.              Они пробирались по второстепенным дорогам и кратчайшим промышленным переулкам, избегая главных магистралей. Под светом уличных фонарей все выглядело размытым — мокрая дорожная полоса отражала оранжевый и белый, как размазанную краску. Город в этот час казался полумертвым. Глаза Оскара продолжали сканировать дорогу впереди.              Он даже не был уверен, что именно ищет. Знаки. Предвестие. Что угодно, что объяснило бы давление у него под ребрами.              Ничего не было.              Потом они въехали под свет ритейл-парка.              Первый светофор был зеленым, так что Оскар продолжал ехать — на постоянной скорости, без резких движений. Он бросил взгляд в зеркало. Ландо все еще был позади.              Следующий светофор впереди тоже оказался зеленым.              Грудь Оскара тем не менее сжалась. Снова это глупое давление, гудящее под кожей, как статика. Он попытался стряхнуть его. Сосредоточиться. Маршрут. Время. Добраться до доков, закончить дело.              Затем, уже на полпути к перекрестку, светофоры сменились.              С зеленого на желтый.              С желтого на красный.              Не для Оскара. Для Ландо.              Оскар пересек стоп-линию в последний момент желтого. Сильвия проскользила через перекресток чисто. Он поднял глаза и увидел, что светофор позади него щелкнул красным.              В зеркалах Скайлайн Ландо резко затормозил и остановился у стоп-линии.              Они оказались отрезанными друг от друга.              Пальцы Оскара сжались на руле крепче. Пульс участился — слишком быстро для того, что происходило.              Он продолжал ехать секунду, потом другую, прежде чем смог остановить себя. Дорога впереди, темная и скользкая, открылась — и вдруг расстояние между ними стало каким-то неправильным, чего он не мог объяснить.              Он сглотнул.              — Ландо, — сказал он в рацию, стараясь звучать спокойно, несмотря на стеснение в груди. — Тебя поймал светофор.              — Я в курсе, — немедленно ответил Ландо. — Продолжай ехать. Не делай ничего подозрительного.              Оскар подавил укол раздражения и ту незнакомую сдавленность в груди.              — Понял, — сказал он, придавая голосу легкости, будто она могла заставить его тело поверить в простоту.              Он продолжал двигаться, не сбавляя темпа, сжимая руль, пока взгляд метался между дорогой впереди и зеркалом заднего вида. Скайлайна до сих пор не было видно. Лишь пустая дорога и отражающий свет уличных фонарей мокрый асфальт.       Он свернул на следующем повороте с главного направления, уходя на тихие объездные дороги, огибающие промышленную зону возле доков. Это было место, выглядящее забытым даже при свете дня. Ржавая ограда. Тупиковые переулки. Склады с заколоченными окнами и граффити, облезающими с сырого кирпича. Воздух тоже изменился: соль и бензин, постоянный металлический привкус на холоде.              Оскар вновь взглянул в зеркало, ожидая наконец увидеть фары Ландо.              Их не было.              Вместо них — другая машина.              Блестящий черный БМВ.              Слишком чистый для этого района, слишком сверкающий под уличными фонарями. Достаточно дорогой, чтобы разъезжать по промышленным окольным путям в такой час. Но ничто в нем не кричало об опасности. Он стоял на нормальном расстоянии, с зажженными фарами.       Оскар убедил себя, что это ничего не значит.       Люди проезжали мимо. Люди терялись. Люди срезали путь.       Тем не менее он свернул на следующую улицу — узкую, вдоль которой стояли помещения с закрытыми ставнями и переполненные мусорные баки. Обычно машина, находящаяся позади, проехала бы прямо.       Однако БМВ тоже повернул.       У Оскара сжался живот. Он снова проверил зеркало. БМВ следовал за ним — терпеливо, в точности повторяя его собственную скорость.       И все же, он мог просто себя накручивать. Это могло быть совпадением. Он и так был на взводе. Палец. Доки. Разделение на светофоре. Разум выискивал монстров в каждой тени.       Он свернул еще раз, вглубь промзоны.       БМВ последовал за ним.       Стеснение в груди обострилось во что-то более холодное. Оскар крепче сжал руль. Во рту пересохло. Он заставил себя дышать ровно, не дергаться — потому что страх делает человека глупым, а глупость убивает.       Он сглотнул.       Медленно, он нажал на педаль газа.       Не настолько, чтобы привлечь внимание. Но достаточно, чтобы прибавить скорости — плавно, осторожно. Он хотел кое-что проверить.       БМВ отреагировал мгновенно, повторив ускорение без колебаний.       Оскар почувствовал это, как удар. Горло сжалось.       Он бросил взгляд на часы на приборной панели, потом обратно в зеркало. БМВ по-прежнему держался позади. Пульс гулко стучал о его ребра.       Это был не неправильный поворот.       За ним следили.       — Черт, Ландо, за мной хвост, — произнес Оскар. На этот раз он не пытался говорить спокойно. Не было смысла притворяться, когда сердце уже готово было выскочить из груди. БМВ позади сократил расстояние, словно ему наскучила игра: фары заполнили зеркала — яркие, белые и слишком близкие.       Он вдавил ногу в педаль газа.       Сильвия рванулась вперед, шины разбрызгивали воду по дороге. Двигатель протестующе взвыл, затем перешел на привычный высокий рев, которому Оскар доверял больше, чем большинству людей. Дорога впереди сузилась, углубляясь в промышленный район, по обеим сторонам которого, как темные зубы, возвышались склады.       В зеркале заднего вида черный БМВ не отставал.       Он тоже дернулся. Фары становились все ярче, ближе, сокращая расстояние между ними с пугающей легкостью.       Пульс Оскара забился ударом молотка. То странное чувство, которое он испытывал раньше и которому не мог дать названия, внезапно превратилось в уверенность.       Он был прав.       — Где ты? — в рации затрещал голос Ландо.       Взгляд Оскара метнулся вперед. Дорога сужалась дальше, огороженные полосы вели к месту встречи в доках. По обеим сторонам тянулись склады с опущенными ставнями и едва различимыми из-за дождя граффити. Ни пешехода. Ни свидетелей. Только пустые улицы и эхо моторов.       — Недалеко от места встречи в доках, — ответил Оскар.       Он вогнал Сильвию в поворот слишком быстро для комфортного вождения: шины вцепились в асфальт, затем машину слегка занесло — на бордюр брызнула вода. Машина чисто выровнялась под его руками — знакомая, отзывчивая. Он не дышал, пока снова не выехал на прямую.       БМВ не сбавлял темпа.       Тот же поворот. Та же скорость. Без колебаний.       В животе Оскара что-то рухнуло.       Он надавил сильнее, ускоряясь на длинном участке дороги — двигатель набирал обороты, а Сильвия резала влажный воздух. БМВ не отцеплялся: он был так близко, что Оскар мог видеть блеск капота в свете фонарей, четкие линии кузова, дорогую краску.              Оскар крепче вцепился в руль. Он чувствовал под собой вибрацию машины; каждая неровность дороги посылала в руки дрожь. Мысли мчались, перебирали варианты.              Он свернул еще раз, на этот раз резче, срезая путь по узкому переулку между зданиями. Сильвия подскакивала по растрескавшемуся асфальту и выбоинам, подвеска дрожала. Оскар не сбавлял скорости. Переулок вывел его на другую дорогу, идущую параллельно докам, теперь уже более темную, с меньшим освещением, с большим количеством слепых углов.              — Полиция?              Пальцы Оскара сжались сильнее. Он рискнул опять взглянуть в зеркало: свет фар был настолько ярким, что стирал детали.              — Не похоже.              Голос звучал напряженно, отрывисто от адреналина.              — Ландо…              Оскар снова перевел взгляд на дорогу. Но было уже слишком поздно.              Шипованная лента лежала низко поперек асфальта — темная линия, едва различимая в отсвете дождя, сливающаяся с дорогой, точно всегда должна была здесь находиться.              У Оскара даже не было времени выругаться.              Сильвия зацепила ее.              Раздался резкий, грубый звук — словно взорвалась сама дорога. Острый треск: шины лопнули, резина мгновенно порвалась в клочья. Руль сильно дернулся в его руках. Машину занесло вбок, металл заскрежетал по асфальту, и весь мир вдруг вышел из равновесия.              — Нет, нет, нет…              Тело среагировало быстрее, чем разум. Он боролся с рулем, пытался выровнять машину, пытался спасти. На полсекунды почти удалось: шины заскользили, Сильвия завиляла, подвеска прогнулась.              Потом машина зацепила бордюр.              И все перевернулось.              Сильвия стала легкой. Невесомой. Затем — тяжелой, все сразу.              Первый переворот вышиб воздух из легких. Второй заставил зрение вспыхнуть белым. Рядом с головой разлетелось стекло, рассыпавшись по салону ледяным дождем. Ремень безопасности врезался в грудь, грубо и безжалостно, удерживая на месте, пока все остальное тело швыряло из стороны в сторону, как незакрепленный багаж.              Третий переворот превратил звук в хаос. Визжание металла, хруст сминающегося кузова, тошнотворный глухой удар чего-то, врезающегося в дорогу.       Четвертый был медленнее. Словно время растянулось лишь ради того, чтобы Оскар все почувствовал.              Пятый заставил его желудок провалиться сквозь пол — тело зависло в воздухе, а затем швырнуло обратно.              Шестой был окончательным приговором.              Сильвия приземлилась с ударом переломанного хребта, заскользила и, прокатившись, остановилась с последней жесткой дрожью, пробравшей Оскара до костей. На мгновение мир погрузился в тишину, как будто даже дождь остановился, чтобы посмотреть.              Оскар повис вниз головой, удерживаемый впившимся ремнем безопасности. По виску стекала теплая кровь.              В ушах звенело — пронзительно и тонко.              Он не мог понять, дышит ли он.              Руки до сих пор сжимали руль, будто тот его предал.              И когда последнее эхо удара стихло, его разум сделал нечто странное. Словно раскололся.              Первой была не боль.              Это было что-то более старое.              Он вновь был маленьким, смотрел снизу вверх.              Впервые за много лет он смог разглядеть ее по-настоящему. Свою маму.              Не то размытое воспоминание, которое он обычно лелеял, не то полузабытое тепло. А настоящее лицо, живое и четкое, точно кто-то прибавил яркости. Она была похожа на тетю Хелен. Те же черты лица, тот же рот, те же глаза. Но мягче. Моложе. Живее. Она улыбнулась ему так, что в груди у него заныло от узнавания.              Затем картинка сменилась.              Отец держит его за руку, направляет. Обучает. Показывает Оскару, как правильно держать рычаг коробки передач, как чувствовать точку сцепления, как слушать двигатель, будто тот живой. Голос отца, низкий и твердый, говорил ему сосредоточиться, перестать вздрагивать, вести машину так, как необходимо.              Еще одна вспышка.              Тетя Хелен, измотанная и истощенная, стояла у кухонного стола в резком освещении, с глубокими тенями под глазами. Ее худи пахла больничными коридорами. Она смотрела на него так, как смотрела всегда — словно удерживала весь мир целым лишь одним решительным отказом позволить ему рухнуть.              И потом.              Ландо.              Не та версия, что он показывал миру. Не та самодовольная ухмылка для парней и не тот ледяной тон, когда он был главным.              Оскар видел его обрывками — быстрыми и острыми. Дразнящим. Сердящимся. Улыбающимся, словно не мог сдержаться. Это мягкое выражение он хранил для тех моментов, когда забывал, что должен быть жестким. Как он смотрел на Оскара, склонившегося над двигателем. Как целовал его той ночью, словно боялся причинить боль. Как поблагодарил за верность.              У Оскара стянулась грудь.              Горло жгло.              И на какую-то ужасающую секунду, пока он висел вниз головой среди обломков, до него дошло, что это, возможно, последнее, что он когда-либо увидит.              Лицо Ландо.              Глаза Ландо.              Ту его часть, которую, как думал Оскар, никто другой не понимал.              Затем звон в ушах усилился вновь, и реальность обрушилась на него своей холодной тяжестью.              В нос ударил запах бензина.              Дождь барабанил по разбитому стеклу.              Веки Оскара дрожали, взгляд не мог сфокусироваться. Секунду он не понимал, на что смотрит. Мир был перевернут и размыт по краям, как заляпанный кровью объектив камеры.              Потом боль нахлынула по-настоящему.              Тошнотворная вспышка пронзила голову, настолько яркая, что перекрутило внутренности. И ногу. Левую ногу. Поначалу была даже не боль — это было отсутствие, будто его тело не могло решить, есть ли еще нога, а затем последовало внезапное, жестокое осознание, что точно есть.              Его накрыл жар.              Слишком много жара. Воздух вокруг него задрожал. В салон заползал дым, густой и химический, цепляясь за заднюю стенку горла.              Машина была в огне.              — Черт, — прошипел он хрипло и заставил себя пошевелиться.              Руки дрожали, когда он неуклюже пытался нащупать застежку ремня. Все ощущалось неправильно: перевернуто, кровь прилила к голове, тело не понимало, где теперь земля. Он дернул ее неразгибающимися пальцами, металл впился в ладонь, и когда застежка наконец разжалась, он тяжело рухнул на крышу машины, теперь служившую полом.              В боку взорвалась боль. На мгновение пред глазами пронеслась белая вспышка.              Он судорожно вдохнул и попытался приподняться.              Левая нога не послушалась.              Оскар посмотрел вниз — и от увиденного у него внутри все похолодело.              В бедре торчал огромный осколок стекла, достаточно глубоко, чтобы выглядело нереальным, как реквизит, воткнутый в плоть. Кровь пропитала джинсы, темная и расползающаяся, ткань прилипла. Каждый удар пульса отдавался в ране свежим жаром. Вся нога дрожала, беспомощная, бесполезная.              Огонь затрещал громче. Запах бензина стал более резким, почти сладким, почти удушающим.                     Оскар выбрался из-под обломков на локтях, стиснув зубы с такой силой, что заныла челюсть. Он пополз по мокрой земле, оставляя за собой разводы крови и масла. Дождь бил по лицу и смешивался с потом, делая все скользким и холодным — за исключением пламени, ревущего у него за спиной.              Жар преследовал его.              Пальцы скользили по лужам, пока он тащил себя дальше. Тело кричало: каждое движение задевало застрявший в бедре осколок, словно стекло хотело разорвать его на части. Дыхание вырывалось резко, панически, унизительно.              Он преодолел несколько метров.              И машина взорвалась.              Звук был чудовищным. Громкий, ударный гул, выбивший из легких воздух. Оскар инстинктивно вздрогнул и сжался всем телом, когда на дорогу с грохотом посыпались обломки. Спину обдало волной жара. На миг показалось, будто ночь превратилась в день.              Потом дождь снова поглотил все, шипя на пламени.       Оскар лежал, дрожа, ошеломленный силой взрыва. Грудь тяжело вздымалась.              Он был жив.              Едва.              Он заставил себя двигаться дальше, таща свое тело к ближайшему открытому складу. Впереди темнел вход — широкий проем между ржавыми металлическими дверями. Тени были достаточно густыми, чтобы скрыть что угодно. Вокруг него нависала промышленная зона — тихая, если не считать потрескивания горящих обломков и отдаленного шума дождя.              Зрение на периферии опять размылось.              Он стиснул зубы и продолжил ползти.              Только он приблизился к входу — достаточно близко, чтобы почувствовать запах сырого бетона и ржавчины, — мокрую дорогу осветили фары.              Оскар застыл.              Шины едва слышно зашуршали по мокрому от дождя асфальту. Черный БМВ, преследовавший его, подкатил медленно, уверенно, словно у него было все время мира.              И остановился позади.              Из БМВ вышел мужчина — его ботинки ступили на мокрый асфальт со спокойной, неторопливой уверенностью. Он с тихим щелчком захлопнул дверцу и постоял немного, давая Оскару как следует себя рассмотреть.              Он был высок. Широк в плечах. В опрятном, темном пальто — дорогом. Волосы коротко и чисто подстрижены, поза расслаблена, однако казалась чересчур спокойной.              И тогда Оскар увидел его лицо.              Один глаз пересекал шрам, бледный и выпуклый, рассекая бровь и растягиваясь вниз к скуле, как навсегда запечатленная презрительная насмешка. Он делал выражение лица мужчины неправильным, даже когда тот ничего не делал.              У Оскара сжались внутренности.              Мужчина направился к нему.              Оскар попытался отползти назад, проскальзывая ладонями по мокрому бетону, но нога заныла и подкосилась. Осколок стекла в бедре дернулся при движении, и он зашипел, непроизвольно сжавшись всем телом. Под руками размазывалась кровь. Сердце забилось так сильно, что у него закружилась голова.              Мужчина остановился в нескольких шагах, глядя на Оскара сверху вниз, как на диковинку на тротуаре.              А потом улыбнулся.              — Оскар Пиастри.              Дыхание Оскара перехватило. Услышать свое полное имя в таком месте было равносильно оскорблению. Он заставил себя поднять голову — дождевая вода стекала по лицу, смешиваясь с потом и кровью. Он быстро заморгал, чтобы прояснить зрение, но мужчина оставался четким. Неотвратимым. Реальным.              — Ты представить не можешь, как сильно я хотел увидеть твое лицо, — сказал мужчина.              Что-то холодное поползло по груди Оскара. Он вновь попытался отползти, к входу на склад, но нога бесполезно волочилась за ним и лишь оставляла за собой красные разводы.       — Послушайте, — прохрипел Оскар. Горло жгло. Во рту до сих пор держался привкус бензинового дыма. — Чего бы Макс ни хотел, у меня этого нет, ясно?              Улыбка мужчины стала немного шире, как будто Оскар рассказал шутку.              — Макс? — повторил он, с почти любящей интонацией. — О, милый. Благослови тебя Господь, глупышка.              Оскар стиснул челюсти. Пальцы впились в бетон, в попытке нащупать что-нибудь, что могло бы помочь. Что-нибудь острое. Что-нибудь тяжелое. Однако не было ничего, кроме дождя, гравия и его собственной крови.              — Я не с Максом, — продолжил мужчина. — Я с кем-то гораздо хуже.              Сердце Оскара сильно ударилось о грудь — словно врезали ногой.       — Кто вы? — требовательно спросил он, однако голос дрожал сильнее, чем ему бы хотелось.              Мужчина слегка присел — не полностью, а лишь настолько, чтобы приблизить свое лицо. Достаточно близко, чтобы Оскар мог разглядеть мелкие детали. Морщины в уголках рта. Едва заметные шрамы на костяшках пальцев. Руки, которые никогда не колеблются.              Его голос понизился, стал почти непринужденным:              — Ты игнорировал наши предупреждения, Оскар, — сказал он. — Нам не нравится, когда нас игнорируют.              — Не понимаю, о чем вы говорите, — он сглотнул сжавшимся горлом.              Взгляд мужчины метнулся к складу за спиной Оскара, потом снова к нему, не впечатленный.              — Мы надеялись, что ты расскажешь своему папочке о том, что происходит, — произнес он.              Слова ударили наотмашь.              Это ощущение отдалось в ребрах, глубоко и мгновенно. Его отец. Его отец был дверью, которую Оскар держал запертой не просто так. Его отец не был частью этой жизни. По крайней мере, пока Оскар мог хоть что-то с этим сделать.       Он заставил себя дышать. Заставил лицо оставаться непроницаемым. Заставил голос не срываться.              — Что вы имеете в виду под «предупреждениями»?              Улыбка мужчины чуть расширилась — будто он ждал, что Оскар задаст этот вопрос. Будто ждал, что Оскар наконец начнет догонять.              — Шины, — произнес он, отмечая пункты как в списке. — Твоего маленького бойфренда избили. Логан.              Желудок Оскара сжался. Слова, одно за другим, обрушивались на него холодной водой. Его руки сжались на бетоне. Ногти впились в ладони.              — Где он? — спросил он тихо.              Мужчина не колебался. Его лицо исказилось в отвратительной ухмылке.              — Где-то в Темзе, — небрежно бросил он.              Оскар почувствовал, как желудок сжался так сильно, что закружилась голова.              — Вероятно, появится на берегу где-нибудь на следующей неделе, — добавил мужчина, словно обсуждал погоду.              Оскар уставился на него, не в силах скрыть мгновенную вспышку ужаса. Он знал. В глубине души — знал. Но услышать вживую все меняло. Это делало все реальным. Это делало все навсегда неизменным.               Мужчина склонил голову набок, наблюдая за реакцией Оскара с каким-то жестоким интересом. — Кстати, не за что за небольшой сувенирчик, — сказал он. — Подумал, вам, ребята, стоит оставить что-нибудь о нем на память. У Оскара пересохло во рту. Горло горело так, словно его вот-вот вырвет. — Зачем? — спросил он резким, отчаянным голосом, помимо воли. Выражение лица мужчины изменилось: оно снова стало почти веселым, как будто Оскар наконец задал тот вопрос, которого он ждал. — Ну, — произнес он, немного наклоняясь вперед и понижая голос, будто собирался объяснить нечто очевидное. — Видишь ли, Логан создавал для нас небольшую проблему. Оскар нахмурился — разум старался поспевать сквозь боль и шок. Мужчина терпеливо продолжал: — Как мы могли бы скормить вам дезинформацию о Максе и грузе, — сказал он, — если бы там был свой человек?       Кровь Оскара стала холоднее дождя.       Дезинформация.       Скормить.       Операция. Карта. Доки. Уверенность, с которой Ландо вошел в гараж. Все ощущалось слишком чистым. Слишком определенным, точным. Будто информация была доставлена в подарочной упаковке.       Грудь стянулась. Оскар чувствовал, как ловушка захлопывается вокруг него задним числом — каждый шаг вел именно сюда. Он заморгал, глядя на незнакомца, пока дождь заливал глаза, а сердце колотилось глухо и так сильно, что начинало тошнить.       — Кто вы?       Человек со шрамом улыбнулся, точно Оскар наконец-то сказал что-то интересное.       — Имя Флавио Бриаторе тебе что-нибудь говорит?       Брови Оскара свелись у переносицы. Боль пульсировала в черепе, медленная и жестокая, мешая сосредоточиться. Имя ничего ему не дало.       — Нет.       Черты лица мужчины мгновенно заострились, как будто Оскар нарочно провалил проверку.       — Что ж, так и должно быть, — ответил он, и голос его стал холоднее, — учитывая, что твой папочка заставил нас потерять кучу денег в Японии.       — Мой отец в тюрьме, — сказал Оскар, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. — В Австралии.       — О, мы знаем, — легко произнес мужчина. — Одиночное заключение.       Непринужденность, с которой он это сказал, заставила кожу Оскара покрыться мурашками. Будто тюрьма была лишь мелким неудобством. Будто одиночная камера — просто подробность в электронной таблице.              — Мы не смогли отправить туда ни одного из наших, чтобы поболтать с ним, — продолжил мужчина. — Мы надеялись, что ты сможешь помочь достать его оттуда, но, похоже, нет.       Во рту стало сухо. Оскар заставил себя приподняться на локтях — и от движения в бедре вспыхнула агония. Осколок стекла вонзился глубже. Он зашипел, зрение помутилось, но он не отвел взгляда.       — Не знаю, что, по-вашему, я могу сделать, — выплюнул Оскар. — Он заключен.       Мужчина вздохнул — нарочито нетерпеливо, точно Оскар ему уже надоел.       — Думали, убийство школьника поможет, — сказал он. — Но даже это не сработало.       Мир накренился.       Дыхание Оскара перехватило, как от удара прямо в горло. Дождь, огонь, боль — все на миг отступило. В его голове звучала только эта фраза.       Убийство школьника.       Артур.       Лицо на мемориале. Промокшие под дождем цветы. Расплавившиеся в воск свечи. Детская улыбка, напечатанная на ламинированной фотографии, что приклеена скотчем к кирпичу. Брат Шарля.       Оскар уставился на него — широко раскрытыми глазами, с тяжело вздымающейся грудью.       — Ты невероятно надоедлив, — добавил мужчина, будто именно это здесь было настоящим преступлением. Будто отказ Оскара быть полезным был важнее жизни мальчика.       Голос Оскара звучал надломленно, недоверчиво, хрипло.              — Подождите.       Изуродованный шрамом глаз мужчины слегка дернулся в насмешке.       — Вы убили Артура? — спросил Оскар.       Вопрос повис между ними — тяжелый и ужасающий.       — Кого? — повторил мужчина, почти скучающе, словно Оскар заставлял его слишком перенапрягаться. — Того школьника? Так его звали?       Он немного наклонил голову, и капли дождя скользнули по его волосам, за воротник пальто.       — Да, — продолжил он. — Весьма досадно.       У Оскара скрутило живот. Слова не соответствовали жестокости. Досадно. Словно неподходящий момент.       — Мы надеялись, что он поделится с нами информацией о вас и Максе, — продолжил мужчина. — Но он сказал, что расскажет все своему брату. У нас не было выбора. Бедный мальчишка.       Оскар почувствовал, как внутри что-то надломилось.       Перед его глазами промелькнуло лицо Артура, яркое и живое. Пятнадцать лет. Школьная форма. Улыбка. Мемориал из увядающих цветов — и весь муниципальный район делал вид, что не замечает, потому что признавать горе было слишком опасно. Руки его мамы безудержно дрожали.       Его руки так сильно вцепились в мокрый бетон, что задрожали пальцы.       — Ты гребаный монстр, — выплюнул Оскар.       — Возможно и так, — беспечно согласился незнакомец. — Но когда твой старик уходит от нас с долгом в шестьдесят миллионов долларов, его надо как-то выплачивать.       У Оскара закружилась голова.       — Тебе правда стоило ему набрать, — добавил мужчина с мягким выговором в голосе, скорее разочарованно, чем озлобленно.       Оскар втянул в себя воздух и почувствовал вкус дыма и крови.       Зрение по краям затуманивалось, но он все равно заметил движение. Достаточно четко.       Рука мужчины ненадолго исчезла под пальто.       Затем появилась вновь — держа нож.       Чистый, решительный, предназначенный лишь для одного. Лезвие поймало свет складских огней и отбросило его тонким, острым блеском.       Оскар похолодел.       Все инстинкты кричали двигаться, но нога была мертвым грузом: кожа пульсировало вокруг стекла, а кровь растекалась по земле под ним. Он все равно попытался отползти, сдирая локти о гравий. Вышло преодолеть только считанные дюймы. Не больше.       Мужчина шагнул ближе.       Настолько, чтобы Оскар мог почувствовать его запах сквозь дождь. Дорогой лосьон после бритья. Холодный металл. Слабый аромат чего-то химического, похожего на кожу перчаток.       — Но, полагаю, сын лучше, чем никто, — сказал мужчина.       Сердце Оскара бешено заколотилось о ребра. Склад позади внезапно показался ему невероятно далеким. Темнота больше не походила на укрытие. Теперь это было место, в котором ему предстояло умереть.       Незнакомец присел, небрежно покачивая ножом в пальцах, и улыбнулся так, словно свершалась лучшая часть его дня.              — Я собираюсь получить удовольствие, убивая тебя, Оскар Пиастри.       Оскар уставился на него снизу вверх. По лицу стекал дождь, за спиной разливалась лужа крови.       И тут раздался выстрел.       На секунду Оскар не понял, что именно услышал. Звук разнесся в ночи и эхом отразился от заброшенных зданий.       Мужчина застыл.       Его лицо изменилось: недоумение промелькнуло так быстро, что почти не успело отразиться, точно мозг не мог смириться с мыслью о последствиях. Тело закоченело в полудвижении, нож пока остался в руке.       А потом незнакомец упал.       Не изящно. Не драматично. Просто рухнул вперед: сначала подкосились колени, а затем весь его вес ударился о мокрый бетон с глухим стуком.       Оскар инстинктивно вздрогнул, и незапланированное движение заставило его голову закружиться.       Из-за спины упавшего мужчины выступила фигура, обрамленная дождем и тенью склада.       Пистолет все еще оставался в вытянутой руке.       Шарль Леклер.              Его влажные волосы немного прилипли ко лбу. Лицо без какого-либо выражения, как у людей с выжженными дотла эмоциями. Его дыхание было ровным, словно он слишком долго ждал этого момента.       — Что за одержимость ножами у этих англичан? — отрывисто, плоско от презрения произнес Шарль.       Оскар часто заморгал, в попытке сфокусировать взгляд, в попытке понять. Мир кренился на периферии, а тело изо всех сил пыталось оставаться в сознании, изо всех сил пыталось зацепиться за происходящее прямо перед глазами. Теперь он чувствовал вкус крови во рту. Медь и дым.       Мужчина со шрамом лежал между ними лицом вниз, на его пальто собиралась вода, а под головой разливалась темнота.       Горло Оскара сжалось.       — Шарль? — сипло выдавил он.       Шарль не взглянул на него. Его глаза приковались к телу, будто Оскар был вторым планом. Будто Оскар — тот, кто оказался здесь случайно.       — Это за моего брата, ничтожество, — тихо сказал Шарль.       Затем он опустил оружие — рука без церемоний упала, все еще сжимая пистолет, точно Шарль еще не решил, что с ним делать.       Оскар снова попытался оттолкнуться, но от движения за глазами вспыхнули звезды. Рука подогнулась. Он рухнул обратно на мокрую землю, дыша неглубоко, прерывисто.       — Шарль, я… — начал он, голос оборвался где-то между извинением и растерянностью.       Он почувствовал, что соскальзывает. Голова немного склонилась набок, перед глазами все мерцало, звуки приглушились, словно в уши затолкали вату.       Тогда Шарль наконец-то на него посмотрел.       — Это было не для тебя, — произнес он.       И развернулся.       Он ушел, не спеша, растворившись в темноте, будто не он только что застрелил человека под дождем. Будто не он только что спас Оскару жизнь.       Оскар лежал, уставившись ему вслед, пока дождь заливал глаза, а кровь впитывалась в бетон под ним.       И тогда зрение, наконец, сдалось.       Первыми размылись очертания мира, как будто кто-то провел по раме влажным пальцем. Складские огни слились с дождем. Бетон под ним показался одновременно холодным и странно далеким. Оскар попытался моргнуть, попытался противиться, но веки внезапно отяжелели, словно на них наложили груз.       Тело перестало сопротивляться.       Боль не исчезла — она лишь притупилась, отступив на второй план, словно убавленная громкость радио. Звон в ушах вернулся, густой и постоянный, поглощающий все остальное, пока ночь не превратилась в одно длинное гудящее пятно.       Тьма подкрадывалась медленно и неотвратимо.       А потом, сквозь туман, раздался голос.       — Оскар.       Сначала он был слабым. Далеким. Не отсюда, скорее будто из другой комнаты.       — Оскар. Оскар, ты меня слышишь? Оскар?       Паника прорвала туман, громкая и обнаженная, но Оскар не мог пошевелиться. Не мог поднять голову. Не мог открыть глаза. Тело полностью отказывалось повиноваться ему, тяжелое, как камень.       Но он слышал.       Он знал этот голос.       Ландо.              Оскар попытался ответить. Попытался заставить себя открыть рот, чтобы издать хоть какой-то звук — просто чтобы сказать ему, что он еще здесь.       Ничего.       Губы не шевелились. Горло словно слиплось.              — Оскар!       Теперь ближе. Крик. Звук разорвал воздух, точно его вырвали из груди Ландо. Оскар представил его, не видя: Ландо падает на колени, руки вздымаются вверх без знания, к чему прикоснуться, чтобы не сделать еще хуже.       Оскару хотелось сказать ему не паниковать.       Хотелось сказать ему, что он здесь.       Он чувствовал, что снова соскальзывает: темнота затягивала сильнее — но голос Ландо продолжал вытягивать его обратно на поверхность, словно крюк под ребра.       — Оставайся со мной, — прогремел где-то над ним голос Ландо, яростный и дрожащий. — Оскар, посмотри на меня. Открой глаза.       Оскар не мог.       — Не смей умирать у меня на руках. Не смей.       Это было последнее, за что уцепился Оскар, прежде чем все, наконец, стихло.