Мне нечего сказать

Я сижу на балконе, курю и загоняюсь. День рождения подруги — очень общительной подруги, — в не такую уж и просторную квартиру набилось человек двадцать, а А мне нечего сказать. Это, в общем-то, и есть мои загоны. Я, как обычно, принес свой чайный набор на троих. Большую часть времени сижу в углу, разливаю чай тем, кто готов посидеть со мной. Они говорят что-то. О чае, о себе, обо мне, о подруге, о социокультурных проблемах общества, о чем угодно. Тоже так умею. Но каждый раз смотрю на них, слушаю, и думаю: Есть ли что-то, что я хочу сказать тебе, человек напротив? Не высказаться на тему, не рассказать историю. Есть ли что-то, что Я хочу сказать Тебе? И, — нет. Почти всегда — нет. Иногда я все-таки высказываюсь. Рассказываю что-то. Чаще о себе, еще чаще — о тех самых социокультурных, о том, как все устроено. В исключительно редких случаях мне везет, и к месту оказывается история. Если у меня особое настроение, показываю какого-нибудь человека из своей коллекции. Описываю его привычки, поведения, мелкие реакции, добавляю немного внешности чтобы создать в голове образ — чаще всего, неверной внешности, этика-с. Потом — самое интересное, анализ. Я раскладываю его на воображаемом хирургическом столе и режу. В этом есть что-то эротическое, в моем желании проникнуть под оболочку, под поверхность, и нащупать пульсирующее, болезненное, завораживающее. Люди, они совсем не такие, какими обычно себя считают. Вы знали, что когда в несчастливом браке один из партнеров умирает, другой долго и болезненно переживает это; гораздо дольше, чем в счастливом? На первый взгляд немного нелогично. Фишка в том, что смерть в счастливом браке оставшийся может пережить. Это больно, тяжело и грустно, да. И иногда кажется, что не получится. Но это вполне реально. А, вот, если мы говорим о несчастливом браке, что ж. Очень вероятно, выживший так и останется в своем несчастливом браке, но уже с трупом. С самыми неприятными, острыми воспоминаниями о нем. Или, вот, например, вы знаете, что садисты, настоящие клинические садисты, которые кончают на расчлененку, иногда получаются прямо с детства? И ребенок никак на это не влияет, и, что еще интересней, ему может быть очень трудно понять, в чем, собственно, проблема. Мой знакомый, например, любил сбрасывать очень жестокие видео в чат на 10+ человек. И он был единственным, кому они там нравились. И мне, и ему было примерно шестнадцать тогда, и это было что-то вроде Ну, знаете, некоторые парни в этом возрасте делиться с друзьями эротическими картинками. Черт его знает почему, но мотивы исключительно благие, как мне кажется. И у него они были благие, но кто ж виноват, что одному нравятся мифы с большими сиськами, а другому — декапитации. Еще, конечно, считать что у садиста — что у клинического, как выше — что у того непонятного, которого имеют ввиду, когда используют это слово, нет эмпатии — глупейшая ошибка. Не было б у них эмпатии, они б табуретки ломали да тарелки били, а не людей мучали. Есть у них эмпатия, и, зачастую, развита гораздо сильнее, чем у «нормальных» — просто чуть-чуть искаженная. Тот парень, кстати, был религиозен. По-настоящему, без ханжества. Вообще-то, я так понял, это была основная причина, по которой он ограничивался исключительно видео. Я до него как-то православие особо не уважал, — ну, знаете, шестнадцать. Чувствуете? Я очень люблю людей; и особенно о них говорить, и особенно о том, что у них в глубине, болит, пульсирует, пугает, живет — и плевать хотело на мнение носителя. С удовольствием об этом расскажу Кому Угодно — и в этом-то и проблема. Я — просто губы, читаю текст. Другой — просто уши, нужны чтоб было кому читать. А если я не губы А другой — не уши, то Мне нечего сказать Ему. Три строчки выше похожи на пипиську. (О чем-то) Каждый думает в меру своей извращенности. (О людях) Мне нравятся люди, но есть нюанс. (О себе) И тут-то ладно, тут текст. Но я и в жизни так обычно выражаюсь. И люди тоже, не говорят что-то кому-то, а выражаются в воздух. Я не могу ничего сказать тебе. А ты? Ты можешь сказать другому? Ты хочешь?