Кукушка

Мороз пробирает до костей, даже сквозь толстый слой шерсти и маскхалат. Снег вокруг – как сахарная пудра, белый, слепящий, нетронутый. Только мой след, змеящийся от опушки, выдает присутствие человека в этом царстве елей и тишины. Лежу уже третий час. Тело затекло, пальцы на левой руке почти не чувствуются, но правая, та, что на спуске моей старой, верной «Укко-Пекки» M/28-30, живая. Она должна быть живой. Дыхание вырывается белым облачком, и я стараюсь делать его как можно реже и незаметнее. Любой пар – демаскировка. Иван неопытен, шумен, но их много. Как саранчи. А вот офицеры у них бывают разные. Цель сегодня – один из таких, «политический», комиссар, кажется. Говорят, шибко ретивый, поднимает своих в атаки чуть ли не пинками. Такие опасны. Они гонят толпу вперед, не считаясь с потерями. Наша задача – убирать таких. Выбивать стержень. Впереди, метрах в трехстах, темнеет линия их окопов. Корявые, наспех вырытые в мерзлой земле. Дымок от буржуйки вьется из-за бруствера – там, похоже, блиндаж или землянка командира. Жду. Терпение – главное оружие снайпера. Терпение и умение слиться с лесом, стать деревом, сугробом. Лес – наш дом, наша крепость. Иван здесь чужак, и он его боится. Глаз неотрывно следит через щель прицела. Мир сузился до этого маленького круга, где перекрестье ждет свою жертву. Холод заставляет мысли течь медленно, вязко. Вспоминается другое время... Зима восемнадцатого. Тоже снег, тоже враг, тоже “красный”, только тогда “свой”. Молодой был, горячий. Винтовка тогда была проще, злости больше. Помню, как гнали их через деревню... как запирали в сараях... и как полыхало потом. Красный петух над красными флагами. Ироничное, но по-своему поэтичное зрелище. Внутри сразу растеклось приятное тепло ностальгии. Были времена... Но теперь я стар. Немолод, во всяком случае. Кровь моя уже основательно задубла. Злость теперь другая – холодная, расчетливая. Они снова пришли на нашу землю. Снова «красные», но теперь “чужие”, и еще больше прежнего. Но и я теперь другой. Не жгу сараи. А просто вынимаю одну нужную фигуру из их порядка. Точнее, чище. Но суть та же – они здесь лишние. Как и двадцать лет назад. Вот оно. Движение у входа в землянку. Мелькнула папаха, не солдатская. Вышел, расправляет плечи. Полушубок, на боку планшетка. Оглядывается. Невысокий, плотный. Точно он. Разговаривает с двумя бойцами, жестикулирует. Подзывает еще одного. Совещание у них там, что ли? Сердце стучит ровнее, дыхание почти замирает. Приклад плотно упирается в плечо. Расстояние проверено, поправка на легкий ветерок слева внесена. Перекрестье ложится точно на середину груди фигуры в полушубке. Он поворачивается в профиль, что-то говорит, смеется даже. Беззаботно. Глупец. Или слишком уверен в себе. Палец медленно, плавно давит на спуск. Никакой спешки. Вдох... половина выдоха... задержка... Нажим. Сухой, резкий треск разрывает тишину леса. Отдача привычно толкает в плечо. В прицеле вижу, как фигура в полушубке дергается, хватается за грудь и медленно, как мешок, оседает на снег. Те двое рядом падают на землю, третий отскакивает за бруствер. Началась суматоха, крики. Есть. Задача выполнена. Теперь – уходить. Быстро, но без паники. Отстегиваю лыжи, которые лежали рядом, присыпанные снегом. Отползаю назад, вглубь ельника, сливаясь с тенями. Ни одного лишнего движения. Винтовка за спину. Лыжи на ноги. Скольжу между деревьями, как призрак. Мой лес меня укрывает. Пусть ищут. Ветер уже заметает мой след. А я вернусь на базу, выпью горячего кофе, почищу винтовку. И буду ждать следующего приказа. Война только началась. И для каждого «Ивана», особенно для тех, кто пришел сюда командовать, у финского леса найдется своя «кукушка». Мы на своей земле. А прошлое... оно просто напоминает, что эту землю нужно защищать. Любой ценой. Как тогда, в восемнадцатом. Только теперь – точнее. Холоднее. Ответственней и педантичней.