теперь ты мертва

Отель на краю города. Окна горят грязно-жёлтым светом, из них раздаются звуки хрипло работающих маленьких телевизоров, принадлежащих прошлому веку, слышатся разговоры людей и громкий и не очень смех. Вокруг маленького двухэтажного здания — тишина. Отель отрезан от города небольшим леском, и окружающую его дремоту нарушают только шелест зелёной листвы и стрёкот кузнечиков в по-летнему высокой траве. Изредка мимо отеля проезжают автомобили, громко ревя мотором и вздымая за собой тучи песчаной пыли. Некоторые из них заезжают на передний двор отеля и паркуются, а пассажиры с водителем скрываются за маленькими дверьми кирпичного здания. По песку двора идёт, неслышно переступая пушистыми лапками, уличная кошка. Её серый с белым окрасом в сиянии луны похож на плавленое серебро, а загадочные глаза поблёскивают, стоит свету попасть на радужку. Она резко останавливается на полпути, подняв переднюю лапу, прислушивается — ушки юрко хлопают вперёд-назад. И за пару секунд она падает на все лапы, пригибается к земле и готовится напасть на то, что потревожило её органы чувств. Двор отеля ограничен не очень высоким деревянным забором — простым, сколоченным из оставшихся после строительства досок. Въехать на двор можно через высокую арку, разделяющую доски почти посередине. В какой-то момент забор освещается холодным белым светом фар, и к арке выруливает старый покорёженный пикап. Он медленно, покряхтывая, как старик, заезжает во двор и паркуется, с трудом найдя единственное свободное место. Мотор вырубают, и возвращается так невежливо нарушенная ночная тишь. Какое-то время тихо; полуночные гости не покидают машину, а в отеле постепенно гаснут огни. Наконец, из пикапа выходит человек. Он придерживает дверь для своего единственного пассажира — но точнее будет сказать, пассажирки. Хлопает автомобильная дверь, рука водителя ложится на поясницу девушки, обхватывая талию, и они в полу-объятии медленно идут ко входу в отель. — Добрый вечер! Чем я могу вам помочь? — Мы бронировали. — Оу, хорошо. Назовите ваши имя и фамилию, пожалуйста. — А*** Я***. — Да, действительно! Вот ключи, ваш номер на *** этаже. Хорошо провести время! — Благодарю. Номер освещён тусклым жёлтым светом настенных ламп. Они прячутся в углах небольшой комнаты, выступают в виде розочек над старым кожаным диваном напротив взодной двери, стараются слиться со стеной над кухонными столешницами. Парень проводит девушку в спальню, не утруждая себя снятием грязных пыльных кроссовок и выключением напрасно светящих ламп. — Трубы. — М? — Трубы. Посмотри. Девушка поднимает подрагивающую руку и на что-то указывает. Парень, остановившись, пытается проследить её взгляд и видит трубы — тоже старые, ржавые, покрытые плесенью. Он хрипло берёт воздух в лёгкие, покрываясь лёгкими мурашками, — только сейчас понял, как ему холодно. — Да, на них плесень. Тебе есть что сказать? — Убери. — Са… — У. Бе. Ри. Парень сжимает зубы и молчит какое-то время, крепче сжимая хрупкое женское тело ладонью. Выдыхает через ноздри, поворачивает их обратно и сажает девушку на диван. Молча находит кнопку вызова персонала и нажимает. Девушка следит за каждым его движением почти хищным взглядом. Тёмные короткие волосы полузакрывают её зрение, но её, кажется, это не особо беспокоит, — по крайней мере, она не предпринимает никаких действий, чтобы убрать от занавеси волос. Лишь неподвижно сидит в том же положении, в котором парень её оставил, и только её глаза вращаются, непрерывно наблюдая за его движениями. Парень оборачивается, почувствовав колющие его спину глаза, и вздрагивает, столкнувшись взглядами с девушкой. Проводит рукой по лбу, покрывшемуся капельками солёного пота, и улыбается неуверенно, подняв снова на неё глаза. Она молчит и смотрит, он вздыхает и садится рядом. Касается её коленей, проводит по ним шершавой ладонью, опустив взгляд. — Ты… правда хочешь? Не говорит, а скорее хрипит, так, будто горло сжалось от жажды и сухости. Его пальцы перебирают ткань её тонкой кофточки такого же белого цвета, как её нежная кожа под ней. — Да. Пауза. Набирает побольше воздуха в лёгкие — её грудная клетка явно двигается вверх. Парня это почти успокаивает. — Хочу. С тобой. Она поднимает руку, конечность схвачена тремором. Ладонь ложится на его ладонь — мертвецки-холодная. Парень еле сдерживается от того, чтобы не дёрнуться и не сбежать как можно дальше от этого места. — А ты? Выдыхает, и похоже на шёпот. Парень тихо дышит, замерев. Открывает рот, показывая идеально ровный ряд зубов, но лишается шанса ответить приходом консьержа. Спальня утопает в приятной тьме. Широкая, огромная кровать квин-сайз расположилась по её центру, покрытая роскошным сатиновым покрывалом — слишком роскошным для дешёвого отеля на краю города. В комнате больше ничего нет, кроме кровати. С потолка свисает люстра, над кроватью — парочка настенных ламп, наверняка таких же, какие есть в других комнатах номера. Парень кладёт девушку на постель, нависает над ней, держа её нежно-нежно, так, будто она сделана из хрусталя, а не из плоти и крови. Она улыбается ему, и он не может сдержать ответной улыбки, — её улыбка всегда так заразительна, так непосредственна. Так странно выглядит на фоне неестественно бледной кожи лица. Она худая под его сильными руками, он может обхватить её талию всего одной рукой, и от этого ему хочется умереть. Или вырвать. Или разрушить мир. Она улыбается, кладёт ладони на его загривок, уже давно перестав замечать сильную дрожь в руках, и притягивает его голову к себе для поцелуя. Он покорно наклоняется и целует в ответ, прикрывая ясные глаза. Она отдаётся поцелую, тоже закрыв глаза, выгибается слегка, желая почувствовать его горячее тело своим уже давно холодным. Он вздрагивает от контраста и молится, чтобы она не заметила. Она притворяется, что не почувствовала, и продолжает целовать. Пальцы с короткими ногтями царапают кожу головы, зарывшись в короткие вихрастые волосы. Он смелеет — касается ладонями боков, ведёт по ним сверху, от подмышек, вниз, к тазовым косточкам, и чуть массирует выступы, неосознанно начиная потираться о её промежность своей. Она громко охает, ощутив его полувставшее достоинство, но тут же восстанавливается и целует уже голодно, отвечая взаимным трением о его пах своим. Он стонет в её губы, член быстро выпрямляется и упирается в ширинку джинсов, болезненно потираясь о молнию. Она поднимает ноги, оборачивает их вокруг его талии и резко, вкладывая в одно это действие остаток сил, толкается в него своим тазом. — Чёрт побери! Ты убьёшь меня. — Нет, ты. Она кусает его губы, снова целуя, и он краем глаза замечает ухмылку на её губах. Им нет никакого дела до стучащего в дверь соседа. Они не слышат его возмущённых криков, полностью поглощённые друг другом. Покрывало сброшено на пол, переплетено с их одеждой, и теперь не разберешь, что где. Одеяло откинуто на край кровати, простыни влажные от пота и смазки, на них виднеются оставленные семенем пятна. Она громко кричит, когда он в очередной раз касается головкой внутри её любимого места, и снова распадается на атомы вокруг его члена, вокруг его бёдер, вокруг всего его существа, превращаясь в ожившее творение Микеланджело — высеченную из белого мрамора статую. И он падает в эту пропасть за ней, утешая себя мыслью, что смог наконец-то вызвать румянец на её коже. — Коснись меня, чёрт возьми! Коснись! Она громко молит, сама хватает его дрожащие от возбуждения руки и кладёт себе на грудь. Он зажимает сосок между пальцев, и она сипло стонет, другую его руку быстро переводя на лобок. Он послушно следует её указаниям, находит головку клитора и чуть потирает. Он знает, как она близка к смерти, как она близка к тому, чтобы прямо сейчас исчезнуть, оставив ему только свой запах и взгляд пустых карих глаз, и он доводит её до конца. Он доводит её во всех позах – в миссионерской, она верхом, он сверху, вальтом, на боку. Он доводит её на всех доступных поверхностях: на постели, на полу, перегнув её через изножье кровати, у стены, на комоде, в душе, когда вода сливается в единый поток с его слезами. Он доводит её до слёз, до криков, до стонов, до мольб, до шёпота, до сорванного голоса. Он доводит её и запоминает каждую деталь этой ночи — ночи, которую они оба, он надеется, никогда не забудут. Их силуэты танцуют в тусклом свете ламп. В комнате слышны только крики и стоны и тяжелое дыхание. Иногла они берут перерывы, и тогда на столике появляются водка и спрайт. Он испивает газировки и косится на неё, лежащую на его груди и залпом проглатывающую стеклянную рюмку. Но он и слова не говорит против, сохраняя мысли при себе. И потом они снова целуются, снова вонзаются в память и в тела друг друга, снова стоны переплетаются с дыханием, а запах семени — с запахом отчаяния. Приближается утро. В сказке платье Золушки превращается в грязные лохмотья, карета — в тыкву, а лошади — в белых крыс. Почему паттерн обязан меняться ради них? Он над ней, нависает на вытянутых руках, смотрит-смотрит-смотрит. Запоминает каждую деталь её лица, каждую мелочь. Каждую родинку и веснушку, уже поблёкшие. Её тёмные волосы ниспадают на мокрый вспотевший лоб. Она улыбается и клюёт губами его губы. — Чего же ты ждёшь? Он громко сглатывает. Поднимает одну руку над её лицом и проводит ладонью по скуле. Она не дёргается под его прикосновением и продолжает улыбаться. — Ты правда этого хочешь? Он хрипло спрашивает, замерев. Она слабо смеётся. — Ты знаешь ответ. — Да. — Зачем тогда спрашиваешь? — Хочу убедиться. Она улыбается и проводит пальцами по его волосам. — Я хочу. Как ты там говорил, м? Повтори-ка. Он шумно глотает вязкую слюну, чувствует в горле желчь и хочет сблевать, но сдерживается. В глазах поблескивают слёзы. — Не заставляй меня… — Повтори. — Ты можешь убить своим видом. — «Дорогая». — Дорогая. Ты можешь убить своим видом. — Так что? — Так что теперь… — Мм? — Теперь ты… Она смотрит в его глаза с интересом и резко начинает смеяться. Смех быстро переходит в кашель, нескончаемый кашель. Пока наконец она не затихает, выхаркав кровь себе на губы и подбородок. Её глаза замирают в ужасе, когда холодная сталь пронизывает её средостение. — Теперь ты мертва.