Вне кадра

— Иди сюда и слушай инструкцию вместе со мной! — окликает Бан Чан своего друга детства, Мона, с которым они сейчас работают над съёмками клипа Railway. Тот кивает и подходит, не спеша. Сегодня он один из актёров, замотан в бинты, лицо скрыто марлей. Почти неразличим, с другими актерами. Чан переводит взгляд в сторону, камера уже включена, идёт съёмка влога. Микрофон улавливает каждый звук. Он делает вид, что не замечает, но плечи чуть напрягаются. Друг выходит из слепой зоны объектива, не говоря ни слова, и оставляет бумажный стакан с кофе в руках Чанбина, стоящего чуть позади, за оператором. Тот молча наблюдает за экраном камеры, разглядывая, как в нём выглядит Чан. Впрочем, как и в жизни — прекрасно. Чёрные волосы немного взъерошены. Образ Дракулы ему к лицу: белоснежная линза в одном глазу делает видимым лишь зрачок, металлические клыки прячутся за приоткрытыми губами, а рубашка испачкана искусственной чёрной кровью. Ребята начинают что-то говорить на камеру приветствуют зрителей, шутят, улыбаются. Стафф суетится, бегает вокруг, кто-то поправляет свет, кто-то следит за звуком. Периодически кто-то из них встречается с Со взглядом и замирает. На долю секунды. Рот приоткрыт, брови приподняты, они удивляются, узнают. Но никто не спрашивает. Никто не решается подойти к человеку, что стоит у режиссёрского кресла, с кофе в руках. С самого начала съёмок он здесь. Приехал вместе с Чаном. Официально его нет. Ни в списках, ни в титрах. Но он есть. Тихонько. Немножко. Незаметно. Хотя, как бы они ни старались, Чанбин никогда не умел быть по-настоящему тихим. В гримёрке сидел, подогнув одну ногу, на пуфе возле стены, уткнувшись в телефон. Чан сидел в кресле, запрокинув голову назад. Визажистка мягко касалась кистью его век, тщательно прорисовывая тени. Он старался не моргать, не двигаться, дабы быть идеальным холстом. Но с самого начала это был проигранный бой. Потому что стоит Со открыть рот и прокомментировать что-то, как Чан, пытаясь не реагировать, закусывает щеку изнутри и сжимает губы так сильно, как только может, чтобы не рассмеяться. Но, возможно, из-за напряжённой тишины, которая окружала их, Чан не выдерживает. Его дыхание сбивается, плечи вздрагивают, и, несмотря на все усилия, он всё-таки выдает короткий смешок. Визажистка смотрит на них предупреждающим взглядом, и они одновременно извиняются. Чанбин тут же отворачивается, чтобы не заржать, но в отражении было видно, как у него трясутся плечи. Чан сидел тише, но улыбка упрямо пробивалась сквозь смущение. В раздевалке ничуть не спокойнее. Пока Чан переодевается, Чанбин рассказывает истории, которые, как назло, становятся всё нелепее. Про то, как ассистент с камеры напоминает их учителя по композиторству, только с меньшим количеством бровей. Или про то, как в детстве он думал, что фальшивые клыки делают из настоящих зубов вампиров. — Я серьёзно, я плакал, когда впервые увидел их в магазине. — Ты идиот, — бурчит Чан, и швыряет в него футболкой. Попадает. Прямо в лицо. Чанбин ловит её, как будто так и задумано, и смеётся уже не скрываясь. Он умеет быть незаметным. Для всех. Для камеры, для стаффа, для списка на доске распределения ролей. Но для Чана — нет. Он повсюду. В зеркалах гримёрки, в мягкой складке между рубашкой и кожей, в смехе, который нечем заглушить. В этих коротких взглядах. В ощущении будто дышишь не один. Даже если его нет в титрах. Даже если он всего лишь тень рядом с режиссёрским креслом. Даже если камера его не видит. Он есть. Сцена разыгрывается под ярким дневным светом: выжженная асфальтом площадка, фоновые актёры в марлевых бинтах, размазанный макияж, искусственная кровь, медленный проход камеры по заранее выверенной траектории. В центре кадра Чан. Он сидит в тяжёлом, почти тронном кресле, с полу расслабленным выражением лица. Его глаза прикрыты, поза уверенная, почти царственная. В ногах человек — Мон. Рука Мона вытянута вперёд, и Чан медленно, почти лениво, ставит на неё ногу, чтобы это выглядело унизительно. Мон не двигается. Он и правда неплохой актёр, но в уголке губ, едва заметна лишь для Бана, смешинка. Потому что это он. Потому что это знакомая нога, а не тяжесть чужого ботинка. Потому что под этим всем игра, но с тем, кому доверяешь. Он правда благодарен, что он согласился сниматься с ним. — Снято, — объявляет режиссёр за камерой. Чан мягко убирает ногу и тут же подаёт руку. Мон хватается, поднимается рывком, отряхивается и смеётся: — Мне нужно испуганно выглядеть, но у меня не получается. Это просто смешно. Он криво усмехается и кивает на Чана: — Ты слишком вежливый, чтобы быть настоящим злодеем. Даже ногу ставишь аккуратно, как будто боишься. — Просто не понимаю, зачем причинять боль. Из-за камеры раздаётся голос режиссёра: — Переход. Идём на следующую локацию, внутрь. Пять минут! Чан окидывает взглядом актеров и камеры, его внимание скользит к месту, где стоит Чанбин. Стоял Чанбин. Чан осматривается, его взгляд ищет Со, но тот действительно куда-то ушел. Стафф суетится, кто-то уже уносит оборудование, кто-то спешит за водой. Чан вместе с остальными направляется в здание просторное, с высоким потолком, тусклым светом и запахом чего-то пыльного, технического. Пока он садится в кресло, визажистка подбегает и ловко поправляет макияж: немного пудры, чуть-чуть хайлайтера, аккуратно приглаживает сбившуюся чёлку. Чан закрывает глаза на секунду, позволяя себе короткую передышку. Он открывает их, когда она отходит в сторону, и вдруг замечает перед собой Чанбина. Тот стоит, с кожаным плащом перекинутым через локоть. Чан моргает, не сразу понимая, что происходит. — Ты же в курсе, что это работа костюмеров, да? — Они были заняты. А мне несложно. Чан фыркает, будто бы верит, и протягивает руки, чтобы забрать плащ, но Чанбин лишь качает головой и делает шаг в сторону. Обходит его, двигаясь за спину, чтобы накинуть плащ самостоятельно. Ткань тяжёлая, ложится на плечи. Этот плащ уже для другой версии персонажа. Более обезумевшего Дракулы. Того, в ком усталость от бессмертия наконец дала трещину. Чан натягивает плащ немного криво сбивая воротник, а Чанбин подходит поправляет. Совершенно не замечая стаффа вокруг. Он близко. Чан задерживает дыхание. Его взгляд скользит по лицу Чанбина, останавливаясь на губах. Маска спущена на подбородок, и сейчас ничто не мешает видеть их. Он не может коснуться их. Не должен. Поэтому рука тянется выше, снимает с Чанбина кепку, пряча дрожь в жесте, будто он делает это ради образа. И тут же запускает пальцы в волосы взъерошивает их. Чанбин замирает, но не отстраняется. Только поднимает голову и их взгляды встречаются. В гетерохромных глазах Чана дрожит нечто запретное. В глазах Чанбина отражение этого чувства. Он облизывает губы машинально, почти жестом самообороны. И тихо, будто неосознанно, выдыхает: — Красивый. Чан не отвечает. Только смотрит — чуть склонив голову, губы растянуты в едва заметной улыбке. — Хэй, Чан, Чанбин! — вдруг слышится голос Мона. Они вздрагивают, и Чан, не задумываясь, снова натягивает кепку на голову младшего. Мон знает. Конечно, знает. Давно уже. Просто никогда не спрашивал. И вряд ли когда-нибудь скажет. Их негласная сделка, оформленная молчанием, как невидимая печать: «я видел, я понял, я ничего не скажу». — Гляньте! Он выкатывается из-за спин съёмочной группы на белом сигвее. — Следующая сцена — ты ведёшь две колонны людей, — говорит он, кружа вокруг них, — режиссёр считает, будет эффектнее, если ты поедешь. Его видно не будет, зато будет плавное движение. Он делает ещё один круг, почти как в танце, вокруг них двоих. Улыбка не сходит с лица, но взгляд внимательный. — Вообще он надеется, что ты умеешь на этом ездить. Это не сложно, но нужно наровиться. Круги вокруг Со и Бана становятся быстрее и быстрее, и в какой-то момент он не справляется с управлением и влетает прямо в Чанбина, слетая с своего мини транспорта. — Ай-ш! — выкрикивает Мон, теряя равновесие, и с глухим шумом падает прямо в руки Чанбина, едва успевает схватить его за плечи. — Чёрт, да у тебя прям одни мышцы! — выдыхает Мон, всё ещё тяжело дыша после внезапного столкновения. Он с кряхтением отстраняется от Чанбина, поправляя сбившуюся одежду, и с озорной ухмылкой оборачивается к Чану, прищурив глаза. — Теперь-то я понимаю, почему ты в него втюхался. С такого ракурса всё становится кристально ясно. Чанбин на долю секунды замирает, будто ошарашенный его словами; глаза его округляются, а по лицу пробегает тень растерянности. Но уже через мгновение он резко хмыкает, отворачивая голову в сторону, скрывая лёгкое смущение. С почти небрежной лёгкостью он ставит Мона обратно на ноги, делая вид, что ничего особенного не произошло. На выпад про «одни мышцы» Чан шумно выдыхает через нос и торопливо отводит взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он неловко прокашливается, пряча полузадушенную улыбку в рукаве, и делает вид, что внезапно крайне заинтересован своим сигвеем. — У тебя есть пятнадцать минут на обучение, если ещё не умеешь, — заявляет Мон. — Честно говоря, я даже ни разу не пробовал, — признаётся Чан, почесав затылок с неловкой улыбкой. — Да тут всё в равновесии, — начинает объяснять Мон, подавая руками пример, — встаёшь двумя ногами и… Он обрывает себя на полуслове, заметив, как Чанбин без лишних слов отходит в сторону и уверенным движением становится на сигвей, словно делает это каждый день. На его лице играет довольная, чуть задорная улыбка. — …и просто едешь вперёд, — заканчивает Мон чуть тише, растерянно следя за Чанбином, который, казалось, безо всякого труда осваивает мини транспорт. Чан не сводит глаз с Чанбина, наблюдая, как тот ловко рассекает по площадке. Его движения кажутся чуть резкими, но в них нет ни капли неуверенности. На лице улыбка, от которой у Чана внутри всё сжимается. Он чувствует, как что-то тёплое тяжело садится в грудь. Чан даже не замечает, как сам начинает улыбаться в ответ. Чанбин, резко завернув, мельком оглядывается через плечо, как будто проверяя, смотрит ли Чан. Конечно смотрит. — Серьёзно? — фыркает Бан, качая головой с легкой усмешкой. — Ты раньше уже на этом катался, что ли? — Может быть, — тянет Со, всё ещё вращаясь. — Или просто я гений. — Ты точно не хвастаешься? — Я вообще не умею хвастаться. Это всё объективность. Мон тем временем не может скрыть ухмылку: — Ну вот, Чан, у тебя есть учитель. Если через 10 минут ты не будешь ездить как минимум так же, поставим в кадр дублёра на тебя. Седого. С усами. На скейтборде. — Я постараюсь, — усмехается Бан Чан, уже делая шаг к сигвею. — Вот и договорились. Чанбин, уверенно балансируя на сигвее, поворачивается к Чану и начинает объяснять, как им управлять: — Смотри, ты просто жмёшь ногой в одну сторону, ну, например, чуть вперёд или назад, и это заставляет тебя двигаться в том направлении. А если хочешь развернуться, жмёшь ногой в другую сторону, как бы немного поворачиваешь. Чем больше нажимаешь, тем быстрее едешь, понял? Он наклоняется немного вперёд, чтобы показать движение, и продолжает: — А если хочешь встать ровно или остановиться, просто нужно немного расслабить ноги, отпустить давление. Всё зависит от того, как ты чувствуешь равновесие. Важно не бояться, потому что если начнёшь паниковать —упадёшь. Он делает небольшую паузу, затем, не теряя равновесия, начинает чуть покачиваться, двигая бёдрами, он ловко кружится вокруг Чана, дразня его своей игривой манерой, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на реакцию старшего. — Все понял? Чан подходит к Чанбину и кивает, тот тормозит прямо перед ним, носками колёс почти касаясь ботинок старшего. Младший спрыгивает с устройства. Старший, немного замешкавшись, ставит ноги на сигвей. Чанбин поднимает взгляд, его глаза задерживаются на Чане, и с едва слышным шепотом он спрашивает: — Стоишь? — Мгм… — Держись за меня, если вдруг упадёшь, — говорит Чанбин с улыбкой, которая заставляет сердце Чана прыгнуть. Тот на мгновение теряется, его руки слегка непослушны, когда он перемещает их на плечи Чанбина. — Ага, — отвечает Чан, чувствуя, как руки Чанбина, словно по инерции, плавно переносятся на его талию. Чанбин, заметив это, слегка посмеивается, будто довольный тем, как Чан, хоть и нервничает, начинает чувствовать себя всё увереннее. — Я кажется понял ещё одну причину, почему тебе дали этот сигвей, — говорит Чанбин с улыбкой, глядя на Чана снизу вверх, — на нём ты хотя бы выше. Он произносит это с совершенно серьёзным видом, несмотря на то что сам ниже Чана. Мон сзади заливается смехом, хлопая себя по бедру. — Спокойно, ты просто стань ровно. Вот так. Вес равномерно — ни вперёд, ни назад, понял? Чан с лёгким напряжением кивает, сдвигает брови. Чанбин, стоя рядом, инстинктивно прижимает ладонь к его пояснице, поддерживая. — Расслабься. Оно само держит тебя, просто не мешай ему. Пару мгновений Чан замирает, как будто слушая не столько Чанбина, сколько саму технику под собой. Затем чуть смещается вперёд, сигвей послушно откликается. Чан в испуге мотает головой: — Ай, подожди… я поехал? — Ага! — смеётся Чанбин. — Уже едешь! Он идёт рядом, всё ещё держась платформы, готовый в любой момент подстраховать. Чан продолжает ехать, всё ещё напряжённо, но в его глазах появляется азарт. — Окей, теперь чуть вправо… — подсказывает Чанбин. — Да, да, просто нажми носком… Хорошо! Отлично! Чан делает небольшой поворот, поначалу дергано, но потом всё ровнее. Через пару кругов он уже сам удерживает равновесие, отпуская руки, и даже начинает двигаться чуть быстрее. — Получается, я поехал! — Выдыхает он, оборачиваясь. — Слушай, это… Но фраза обрывается — он замечает, что Чанбин остановился, просто наблюдая, с выражением на лице, в котором проскальзывает что-то теплое. Их взгляды встречаются. Чан поворачивает обратно, подъезжает к нему близко, почти вплотную. И когда Чанбин уже открывает рот, чтобы что-то сказать, Чан наклоняется и быстро целует его в макушку. Это так неожиданно, что Чанбин замирает. Его глаза расширяются на долю секунды, а потом уголки губ медленно поднимаются в удивлённой, тёплой улыбке. — Ты только что… — начинает он, хрипло. — Тсс, — тихо бросает Чан, взгляд в сторону, но на лице — лёгкий румянец. — Пока никто не видит. — Хм. Тогда тебе лучше не смотреть на Мона, — хмыкает Чанбин. — Он уже минуту как держит телефон. Где-то в стороне действительно слышится сдавленный смешок. — Ладно, — Чан откашливается, быстро отводя взгляд от Чанбина и поправляя волосы. — Всё, теперь надо снять кусочек для влога, пока у меня ещё осталась хоть капля достоинства. — Уже поздно, — смеётся Мон, поднимая телефон повыше. — Я записал твоё «я поехал!» с выражением лица первооткрывателя. Чанбин, усмехнувшись, натягивает маску на лицо, прикрывая почти всё, кроме глаз, и прячется за спину оператора, оставляя Чана в кадре одного. Чан поднимает взгляд в объектив, чуть выравнивает осанку и, пытаясь выглядеть как можно более серьёзным, говорит: — Я рад научиться управлять сигвеем. Это… оказалось проще, чем я думал. Чан делает аккуратный круг, чуть наклоняясь вперёд. Движения по-прежнему осторожные, но уже с заметной уверенностью, и с долей демонстративности. Он кидает быстрый взгляд в камеру и прибавляет: — Главное — не паниковать. За кадром, чуть пригнувшись, Чанбин выглядывает через плечо Мона и фыркает, глядя, как Чан, в длинном графитово-фиолетовом кожаном плаще, важно ездит по кругу Чан аккуратно съезжает к краю площадки, останавливается. Камера отводится в сторону, съёмка заканчивается. В этот момент Чанбин, будто ненароком, подходит ближе и наклоняется, чтобы сказать тихо, почти шепотом, на ухо: — А теперь попробуй не выглядеть так чертовски довольным собой. Он мягко отстраняется, уголки губ дрогнули в знакомой усмешке, той самой, из-за которой у Чана всегда предательски замирает что-то в груди. Чан чуть улыбается в ответ, не глядя на него напрямую: — Не могу. Ты сам меня хвалил. — Ага, и теперь пожинаю последствия, — фыркает младший. В этот момент кто-то из команды подзывает Чана, чуть наклонившись к нему вполголоса: — Слушай, сцена на улице, предприпев повтор, получилось не очень. Свет ушёл, ритм просел, да и общий кадр, ну, не дотянули. Ты там немного зажат… Лучше переснять. Чан сдержанно выдыхает, прикрывая глаза на долю секунды. Он и сам это чувствовал. Зажатость, усталость, всё смешалось, но признать это всё равно неприятно. — Ладно. После этой добьём. — Ага, — подтверждает ассистент. — Сейчас у нас дубль в павильоне, будь готов. Он уходит. Чан медленно разворачивается к площадке вдалеке уже собираются статисты: кто-то в форме, кто-то с оборудованием. Камера на готове, яркий холодный свет режет глаза. Он расправляет плечи, будто встряхивая с себя это «зажат». На секунду он ловит взгляд Чанбина, тот стоит у края, хмурится, поднимает брови вопросительно. Чан качает головой: позже. Он подъезжает вперёд, между колоннами. — Камера… Звук… Мотор… Чан делает вдох, фокусируется. Сейчас нужно отдать всё. — Марш! Плащ развевается, ритм синхронизирован, позади шаги множатся эхом. В этом кадре всё должно сойтись. Сцена заканчивается. Потом кто-то говорит: — Снято. Есть. Отлично, двигаемся дальше. Команда начинает двигаться, кто-то хлопает Чана по плечу, кто-то переговаривается о технике. Чан молча выдыхает, наконец позволяя себе чуть ослабить напряжение в плечах. Он оглядывается — взгляд сразу находит Чанбина, стоящего чуть поодаль, у края площадки. Тот медленно приближается, взгляд лениво оценивающий. Чан замечает, как он проводит глазами по всему образу от массивных ботинок до воротника плаща, и останавливается на лице. — Это было… чертовски хорошо, — говорит Чанбин тихо, но достаточно, чтобы только он услышал. — Прямо секси. Особенно этот взгляд в конце. Он чуть наклоняется ближе, уголки губ дрогнули. — Властный. Я аж выпрямился. Чан тихо усмехается, пряча улыбку под маской усталости. — У тебя слишком богатое воображение, — шепчет он в ответ. — Возможно, — спокойно соглашается Чанбин. — Но плащ тебе правда идёт.

***

Три попытки. И все — мимо. Команда молчит, но в воздухе всё гуще повисает раздражение. Бутафорской крови осталось на один-единственный заход, и даже ассистенты, до сих пор бодрые, теперь начинают переглядываться с тревогой: они уже выбились из графика. Бан чан сидит на стуле, утирая с губ алые потёки. Его взгляд расфокусирован, как будто он всё ещё где-то в той сцене, застрял в ней. Эмоции не догоняют текст. Недостаточно. Строчки звучат в его голове, словно через плёнку:

The sirens keep on screaming, that's a warning

We're staring at the ticket that says: One trip

No turning back, hold tight onto them railings

It's only us, but something's saying: More, please…

Каждое слово будто не его. Он знает, как это должно выглядеть. Как должно звучать. Но не может почувствовать это настоящим. Не может зацепиться. Страсти не хватает. — Это какой? — Четвёртый, — отвечает кто-то из команды. — Последний, так что соберись. Кровь не вечная. Шорох за спиной. Мон возвращается. Всё ещё в том же кровавом облачении с бинтами и марлей, ничего не изменилось. Он словно не уходил вообще. — Эй, — говорит он, усаживаясь рядом, — я тут подумал. Есть идея. Может, она сработает. — Какая идея? Мон усмехается и тянет шею вперёд, указав на своё лицо: — Ты же сам говорил, что мы с Чанбином похожи. Линия челюсти, губы, нос… В общем, ты понимаешь. В этой сцене вообще почти ничего не видно. Бинты, марля, только нижняя часть лица. Ты сам это сказал, да? — Что ты предлагаешь? — его голос ломается. — Пусть он сыграет меня в этой сцене... Подумай, — говорит Мон с уверенностью. — Тебе не хватает страсти. Ты не можешь передать её в этом. А он — твоя страсть. Тебе не нужно будет «играть» — он просто будет частью тебя. Он не отвечает сразу. В голове шум, гулкий и плотный, как в тоннеле метро. Мысли рассыпаются о стены сознания, не складываясь в слова. Остаётся только одна: он не может это сделать. Не потому что не хочет. А потому что боится, боится, что получится слишком хорошо. Сексуальный подтекст этой песни никогда не был секретом. Все понимали это едва ли не с первой строчки, с первых аккордов. Но рядом Чанбин. С ним он может переиграть. И не в ту сторону. Он поднимает глаза. На площадке всё так же, как и прежде: хаотичная суета, приглушённые голоса, перешёптывания. Камера стоит в ожидании, как зверь, затаившийся перед прыжком. Кто-то поправляет свет, щурясь в яркие лучи прожекторов. Кто-то вытирает тряпкой случайное пятно с пола, ругаясь вполголоса. Листы со сценарием шуршат в руках ассистентов. Всё вокруг дышит ритмом работы. А ему кажется, что всё замерло. — Это… — Чан сглатывает, — это бред. Мон пожимает плечами. — Может быть. Но ты же сам не веришь себе в этих дублях. А ему ты веришь. Чан сжимает пальцы, будто отталкивая непрошеную дрожь. — Это не профессионально. — А гробить сцену профессионально? Их взгляды пересекаются. Мон не давит, но в нём есть та самая уверенность, которой сейчас так не хватает Чану. — Просто подумай, — мягко добавляет он. — Не ради шоу. Ради того, чтобы это почувствовали. Чан отворачивается, прикусывая губу. Он уже решил. Но ему ещё нужно убедить самого себя, что это не капитуляция, а выбор. Что он делает это не потому, что не справляется. А потому, что хочет, чтобы это было по-настоящему. Он глубоко вдыхает. — Позови его. Мон кивает. И встаёт, стряхивая с колен пыль пола. — Сейчас, — бросает он, уже отступая в сторону коридора. Чан остаётся сидеть, взглядом впившись в пустоту, в сцену, которая ещё не случилась. Он не двигается, будто малейшее движение разрушит хрупкий баланс внутри. Лишь пальцы сжимают край стула. Проходит пара минут. Возвращается Мон. Не один. Чанбин появляется вслед за ним, как будто не совсем понимает, что происходит. На нём обычная чёрная футболка, в руке пластиковый контейнер с теми самыми рисовыми пирожками, что остались с обеда. Чан сразу узнаёт: он сам брал один, пока ждал световую установку. — Я вообще-то ел, — говорит Чанбин, жуя, но поднимает бровь, глядя на Чана. — Что случилось? — Хочешь сыграть в зомби-драме вместо меня? — спрашивает Мон с той самой ленивой ухмылкой, подмигивая. Чанбин переводит взгляд на Чана, чуть прищуривается, потом снова на Мон. — Ты издеваешься? — Нет, — серьёзно отвечает Чан. Пауза. Чанбин смахивает крошку с пальцев и вяло улыбается: — А что, если я отыграю лучше тебя? — Я пойду и заплачу в уголке — отвечает Мон. — Очень смешно, — фыркает Чанбин, закатывая глаза. — Ладно. Где моя марля? — Пошли, сейчас тебя приведём в порядок, — окликает ассистента Мон, подзывая к гримёрке. — Хорошо, что на макияж уйдёт не так много времени… На тебе сейчас что-то есть? — Только гордость, — бурчит Чанбин, поднимаясь на ноги. — Но её тоже можно замазать, если надо.

***

— Кровь не вредная, сладенькая, но лучше не есть. Можешь лечь… — Бан поднимает взгляд, оглядывает площадку, потом смотрит на стафф. — Мне на колени, я наклоняюсь и буду плевать кровь… Не на тебя, не бойся. Потом снимем ещё один кадр — тебе в рот заливают кровь, после этого я тебе «сворачиваю» шею. Он говорит это спокойно, без лишних эмоций, будто объясняет хореографию. Привычно. Перед ним Чанбин, уже переодетый в слои бинтов и странной одежды, почти неразличимый в этом коконе. Глаза закутаны, волосы скрыты, серёжки сняты почти ничего не выдаёт в нём Чанбина, кроме самой сути. Но он видит. Пусть слабо, но видит. Чанбин дует губы, сбрасывая напряжение, подходит ближе: — Крови мало осталось… — бормочет, а затем поворачивается к стаффу. — Вы уверены, что её хватит на съёмку двух сцен? Ассистент пожимает плечами: — Мы надеемся. Но лучше сэкономить нам ещё финал снимать. — А что если… — Бин… — начинает Чан, будто чувствуя подвох. — Снимем одним дублем? — перебивает Чанбин. Повисает пауза. Режиссёр и Мон синхронно поворачиваются к нему, как будто он только что предложил снять сцену вверх ногами в один кадр. — В смысле? — недоверчиво спрашивает режиссёр. — Ну… — Чанбин пожимает плечами, — если по таймингу уложиться, если чётко распределить акценты, то можно. Сразу кровь в рот, потом шея, потом ваш финал. — У нас мало времени… Солнце садится, — бормочет Бан, глядя на небо. — Но… — Хорошая идея, Чанбин! — с энтузиазмом перебивает Мон. — Если так подумать, он ведь прав, — говорит режиссёр, разворачиваясь к Чану. — Мы серьёзно выбились из графика. Да, они выбились, но Чан знает, как это работает. Это не первый его клип. Почти всегда всё сдвигается. Если в расписании указано «конец съёмок в 2:00», они закончат в шесть утра. Если план один день, значит, два. А если два вполне возможно, что четыре. Он молчит. Стафф суетится вокруг, кто-то уже проверяет свет, кто-то носит кабели. Вечер ложится на площадку мягко, но неумолимо. — А вы, в конце концов, не первый день друг друга знаете, — мягко добавляет режиссёр. — Может, стоит попробовать? Если вдруг что-то не получится — вырежем. Но если сработает… Он не договаривает. Потому что Чан и сам всё понимает. — Ладно.

***

И… — Начали! Последняя попытка. Камера подбирается так близко, что объектив, кажется, дышит вместе с ними, улавливая малейшие колебания на шее Чанбина, где под кожей бешено трепещет пульс. Спина Со опирается на колени Чана. Его глаза завязаны белой тканью, но в каждом дрожащем вдохе, в каждом напряжённом движении читается: он видит. Видит кожей, нервами, каждой клеткой. Чует приближение. И Чан не думает. Он действует. Правая рука взмывает с хищной точностью обхватывает шею Чанбина. Пальцы вжимаются в горло властно, жадно, оставляя на коже горячий след. Под подушечками ощущается бешеный ритм: тук-тук, тук-тук, словно сердце само рвётся ему в ладони. Левая рука поднимается. Два пальца, сложенные в пистолет, замирают над губами Чанбина, такими родными, такими упрямыми и любимыми. Лёгкое движение, и все границы стираются. Всплеск. Чан резко, дерзко разрывает зубами пакет с искусственной кровью. Тёплая, сладковатая жидкость брызжет на бинты, щёку, пальцы, впитываясь в ткань и кожу, становясь частью их странной, живой правды. Чан чувствует, как вишнёвая липкость стекает по его губам. Капля с его губ падает — прямо в приоткрытый рот Чанбина. И он видит, как тот невольно, почти по-детски, касается языка к губам, ловя вкус. В этом движении, что-то обескураживающе естественное. Что-то только их. Грудная клетка Чанбина дрожит в судорожных вдохах. Ресницы подрагивают. Он тянется сам не осознавая. Его губы приоткрыты, будто он хочет сказать что-то, но вместо слов срывается лёгкий всхлип, тонкий, почти жалобный. Почти стон. Мир исчезает. Остаются только они: горячая кровь на губах, тепло кожи, пульс в пальцах. В студии тишина. Лишь щелчки автофокуса и затаённые вздохи тех, кто уже понял: эту сцену целиком в эфир не пустят. Чанбин захлёбывается — не кровью. Им. Второе движение резкое, безжалостное. Хруст. Рывок. Одна рука фиксирует подбородок, другая коротким жестом сворачивает голову. И Чанбин обмякает в его руках, словно кукла. Из уголков его рта кровь медленно стекает вниз, оставляя на бинтах и коже клейкие алые следы. Они закончили. — Снято, — наконец раздаётся голос, но никто не спешит размыкать объятие. Пальцы Чана ещё несколько секунд держат Чанбина. Только потом он медленно убирает руки. Чанбин соскальзывает, тихо выдыхая, как будто даже сейчас доверясь ему без остатка. И только тогда, в пронзительной тишине, кто-то не выдерживает: — Это… это была чертова химия. Господи, вы это видели? Режиссёр будто выныривает из транса, восклицает, размахивает руками, осыпая их восторженными комплиментами, снова и снова повторяя: — Это было охуенно! Идеально! Жаль только, возрастные рейтинги… Он смеётся нервно, вытирая лоб. Сцена всех потрясла. Но Чан и Чанбин молчат. Для них это было больше, чем сцена. — Идите умываться! — зовёт кто-то. И вроде бы они кивают. Вроде бы идут как полагается. Но вместо гримёрки они сворачивают в тень декораций, туда, где тишина и холодные решётки. Там, где их никто не тронет. Чан тяжело опирается рукой о стену, сбивая дыхание. Чанбин подходит. Молчит. Просто рядом. И в этом молчании — всё. Чан опускает голову, едва заметно усмехаясь: — Спасибо, — выдыхает он, искренне. — Что помог… Хотя, наверное, мы слегка перестарались. Он пытается пошутить, но голос всё ещё предательски дрожит. Чанбин медленно протягивает руку и обхватывает его запястье. — Не думаю, — отвечает он негромко. В следующий момент он тянется к нему и целует. Поцелуй выходит неровным, нетерпеливым, почти грубым. Горячим, как удар крови в висках, пахнущим сладкой искусственной вишней. Чан вздрагивает, словно от удара током, но не отстраняется. Его пальцы цепляются за Чанбина, скользят к его загривку, забираются выше, запутываются в волосах. Чанбин сразу реагирует. Он притягивает Чана ближе, не давая пространства между ними. Руки сжимаются на его талии, словно они не могут больше находиться в любом другом положении. Когда они, наконец, теряются в поцелуе, нет ни времени, ни мыслей. Есть только ощущение — жар, который проходит от губ до самых костей, теснота в груди, заставляющая не дышать. Металл решётки жёстко упирается в его спину. Чан чувствует, как железо давит, не давая вырваться, и на мгновение думает, не царапается ли ткань его плаща. Но это чувство уходит, растворяется в этом давлении, в этом поцелуе. Когда они наконец отрываются, губы едва разомкнуты, дыхание сбито, лбы всё ещё касаются друг друга. Чанбин улыбается, стирая пальцем липкую кровь с его губ: — Осталась всего одна сцена, — шепчет он мягко. — А потом — домой. Чан тихо смеётся, плечи его расслабляются: — Домой, — повторяет он почти шёпотом. — Что хочешь поесть? — легко спрашивает Чанбин, проводя пальцем по его щеке. — Рамен, — улыбается Чан. — И мороженое. Много мороженого. Чтобы перебить вкус этой чертовой крови. Чанбин усмехается, чуть склоняя голову: — Тогда после съёмок — мой счёт. И снова наклоняется к нему, чтобы вновь коснуться губ.