Последнее, что я не сказал

      «Ненавижу! Ненавижу, блядь, всё, что связано с тобой! Ты отравляешь мою жизнь своей грёбаной правильностью, этим чёртовым героизмом, сучьим ореолом святости! Ты — плесень, разрастающаяся в моей груди! Ненавижу!»       Тишина.       Слабые отблески огня, создающие молчаливые тени, треск догорающих поленьев, отдающих последние крупицы тепла мрачному, холодному пространству, редкие шорохи пергамента под пером и неистовый стук сердца. Живого сердца.       Драко Малфой сидел за дубовым столом, сжимая бледными пальцами красивое перо слишком крепко.       Он писал.       Снова.       Как и вчера. Как и месяц назад. Как и весь этот долгий, почти бесконечный год.       Чернила ложились на бумагу то резкими, рваными штрихами, то плавными, почти нежными линиями. Иногда он давил так сильно, что перо рвало пергамент. Иногда буквы выходили слишком лёгкими и их едва можно было разобрать.       Но все они складывались в строки, полные невысказанной тоски, печали и… боли.       Конечно же, Драко никогда не отправлял эти письма. Он аккуратно складывал их, запечатывал чёрным сургучом с оттиском фамильного герба и опускал в лакированную шкатулку у своей кровати. Та была украшена серебряными узорами — змеями, обвивающими рукояти мечей. Когда-то в ней хранились драгоценности Малфоев. Теперь — только эти.       Бесполезные.       Ненужные.       Иногда, в особенно тяжёлые ночи, он открывал ящик и перечитывал их. Спокойно, сдержанно, бесстрастно. Отец был прекрасным учителем. Бурю в душе выдавали лишь слегка дрожащие пальцы. Предатели.       А сегодня вечером он наткнулся на неё. Случайно.       Выцветшую, покрытую пылью.       Школьную мантию.       Она лежала на дне старого сундука, стыдливо прикрывая собой прошлое. Драко замер и медленно поднял её. Грубая ткань. На рукавах — едва заметные, въевшиеся пятна.       Кровь.       Сердце больно кольнуло за рёбрами, показывая такой же окровавленный, засохший средний палец тому, что так тщательно скрывал Драко. Наверное, можно было бы и сорваться. Но... Но уже через мгновение он взял себя в руки и стал таким, каким был всегда. Должен был быть.       Холодным.       Собранным.       Пустым.       Письмо в этот день вышло особенно жестоким.       «Я ненавижу тебя! За то, что у тебя есть всё, что должно было быть моим. За то, что ты даже не понимаешь, как мне боль…»       Он не дописал последнее слово. Перо сломалось пополам.       ***       Утро началось со стука в окно. За ним сидела министерская сова, держа в клюве конверт с официальной печатью.

      «Министерство магии приглашает вас на ежегодную поминальную службу по погибшим в Битве за Хогвартс…»

      Драко сжёг приглашение, не дочитав.       Но вечером он снова сел за стол.       «Сегодня видел твой чёртов портрет в "Ежедневном пророке". Ты улыбался. Да как ты, блять, смеешь?»       Ящик с письмами почти полон. В них… правда, которую он прячет даже от самого себя.       Ярость, отравляющая не хуже яда Василиска. Ненависть, царапающая коготками основание черепа, вызывая жгучее желание кричать. Тоска, оплакивающая жизнь, которой никогда не было. Не могло быть. Или всё же могло?..       Не письма — крики, запертые в пергаменте. Слова, грязными клыками выгрызавшие плоть изнутри. И Драко снова и снова причинял себе боль, потому что боль — это хоть что-то. Потому что, если он перестанет писать, то… Драко не хотел думать об этом. Не сейчас.       Не сейчас.       Он ненавидит Поттера.       Ненавидит за то, что тот жил так легко. За то, что даже теперь, спустя годы, чёртов Поттер всё ещё владеет им — его мыслями, его эмоциями, его душой.       Эти письма — его покаяние.       Его проклятие.       Его молитва.       И, слава Мерлину, никому никогда не суждено их прочесть.       ***       В зеркале он. И не он.       Идеальный чёрный костюм, чёрная рубашка, мастерски завязанный галстук, белые волосы.       И взгляд, не выражающий ничего.       Драко взял шкатулку, провёл пальцем по крышке, чувствуя подушечками резьбу серебряных узоров. Открыл. Медленно достал палочку.       — Инсендио!       Письма вспыхнули ярким оранжевым пламенем. Как будто радостным.       Но Драко не радовался. Лишь ощущал гигантскую дыру в груди, словно сердце выпрыгнуло из грудины и теперь кровавым комком полыхало в том огне. Слова умирали.       Ярость.       Ненависть.       Боль.       И лишь когда от писем остался только пепел, Драко разрешил себе покинуть дом.       ***       Никого.       Серые обелиски, застывшие в вечном поклоне, выстроились в неровные ряды. Ветер шевелил пожухлую траву у их подножий. Где-то вдали скрипела ржавая калитка. Ритмично, как маятник, отсчитывающий время, которого уже не существовало.       Драко шёл по узкой тропе, и его шаги глухо отдавались в тишине. Слишком громко для этого места.       Неправильно. Не к месту.       Он проходил мимо старых могил — потрескавшихся, покрытых мхом, с выцветшими именами. Такими же забытыми.       Ещё несколько шагов.       Цветы. Огромное количество. Неуместные, яркие. Они лежали у подножия чёрного мраморного камня. Как насмешка. Как напоминание о том, что так быть не должно.       Драко остановился и тяжело сглотнул. Он, полностью нырнув в воспоминания, даже не заметил, как в ветвях старого вяза каркнула ворона.       Здесь, среди мёртвых, он наконец-то мог быть честным.       Правда, имело ли это хоть какое-то значение? Теперь?       Драко достал из кармана последнее письмо — то, что написал сегодня. Всего два предложения:       «Я так и не сказал тебе правду. Я — трус».       Он положил его на могилу, поправил галстук и развернулся, чтобы уйти.       ***       Ветер лениво ласкал молодую зелёную траву, которая несмотря на все испытания зимы, гордо поднимала голову из мёртвой земли.       Тишина.       Ворона, слетев с большой ветки старого вяза, присела на край усыпанной цветами земли и уставила свой немигающий взгляд на могильную плиту, на которой красивым витиеватым узором была выгравирована короткая надпись:

      ГАРРИ ДЖЕЙМС ПОТТЕР

      31 июля 1980 — 29 апреля 2004

      Твой свет навсегда в сердце каждого.