Пятнадцатая Индотриба

Комната прохладная, но не настолько, чтобы Киму понадобилось кутаться в халат. За окном ночь, и тени от верхушек деревьев, освещённых уличным фонарём, мирно шевелятся на потолке. Сегодня четвёртое июня, лето только началось, и они с Гарри уже давно отключили отопление. Но все же по таким ночам, как сейчас, холод лёгким, едва ощутимым морозом щиплет за нос, просачиваясь в комнату сквозь приоткрытое окно. Кицураги это ничуть не тревожит. Он лежит спокойно, не двигаясь, впитывая в себя ощущение редкой, почти неуловимой гармонии. Гарри спит рядом, полностью укутанный в одеяло. Из-под края выглядывает только затылок и растрёпанная прядь волос. Левая рука скрылась под собственной футболкой, судя по еле заметным движениям, почесывающей живот. Правая же оказалась перекинута через Кима, тяжелая и теплая, будто якорь, она надежно удерживала его на месте. Ким мягко выдыхает, ощущая, как в груди расползается тихое, приятное ощущение покоя. Он смотрит на руку Гарри, а затем на спящий, укутанный в одеяло силуэт. Почти незаметно, приподнимая уголки губ, Ким улыбается. Будто сердце чуть сместилось влево, ближе к детективу. Он осторожно тянется к тумбочке, стараясь не разбудить Гарри. Из ящика извлекает небольшую, уже немного потёртую фотографию – ту самую, которую они недавно нашли вместе. Капсула времени, закопанная у старого видеопроката, с пожелтевшими билетами, значками, и этой карточкой: Гарри, лет восьми, в нелепой рубашке, с вечно сползающей на лоб чёлкой и ушами, будто вылепленными из пластилина. Он совсем недавно пережил заражение полиомиелитом, а потому асимметрия челюсти особенно чётко бросается в глаза, привлекая к себе всё внимание. Ким притягивает фото ближе к лицу и ставит его так, чтобы мальчик с фотографии не прикрывал лица спящего рядом с ним Гаррье. Его взгляд перебегает с круглых щёк мальчишки на спящего мужчины рядом. Да, он всё отлично узнает. Вот этот изгиб рта, съезжающий влево, он остался. Вот это положение плеч, поза во сне. Он сравнивает, находит знакомое в мягкой округлости скул, в густых и черных бровях. Были, конечно, и вещи, что разительно отличались от нынешней версии Гарри. К примеру, у мальчика на фотографии была почти идеальная, прямая линия носа, в то время как у Дюбуа она ломалась на середине, переходя в кривоватую дугу. Такие встречаются у каждого второго мужчины в Ревашоле. Город суров, потому почти каждому здесь хотя бы раз, но ломали нос. Ким хмыкает себе под нос, с трудом сдерживая смешок, вызванный нелепыми образами драк, которые могли бы привести Гарри к этому перелому. Он вспоминает, как ещё в Мартинезе, сразу после беседы с Джойс, Гарри вдруг заговорил о чём-то, что он сам, с чрезвычайной важностью, называл “мыслительным проектом”. Он бурчал себе под нос, то и дело трепля Кима по плечу и возбуждённо восклицая: — Да как же так! Не может индотриб быть всего четырнадцать! Уайлд Пайнс, Фельд, Купри, Трисентинниал, Вилье-Ласалль, ИБП, Экспандер, Сен-Батист, Яркая звезда, ЛАМ, Респлендент, Восточно-островалийская, Вельтер, Элькассет… Нет, нет! Одной не хватает! Ты ведь согласен, согласен?! Ким тогда только пожимал плечами, поворачивая голову к детективу. — Большая часть королевских монополий исчезло сразу после революции. Может, их и вправду было больше, но сейчас это никого не волнует. Через шесть часов, в рыбацкой деревне, прямо на фоне ржавого склада коммуняк, Гарри вдруг резко трепыхнулся, сел и уставился на Кима с блеском в глазах. Это был знакомый сигнал, означающий завершение очередного безумного витка рефлексии. Тогда Гарри рассказа ему о восьми детях, уроженцах Северного Джемрока и Фобура. Они называли себя пятнадцатой индотрибой. Неофициально, конечно. Просто потому что звучало круто, индустриально и важно, почти как шпионская организация. Им казалось, что если они дадут себе настоящее название, то и вес у них будет настоящий. Восемь неуклюжих щеглов с рваными кроссовками, чёлками, зализанными соплями, рубашками в заплатках и грязными ногтями, уверенные, что стоят наравне с монополиями. Они устраивали экспедиции в королевские катакомбы Ле-Роймон, где закидывали найденные монетки в щели кирпичной кладки и ржавые трубы. Прятали сокровища, которыми являлись старые пуговицы, обломки фишек от Сюзеренитета, оборванные игральный карты и даже птичьи черепки – прямо под бетонными плитами, или закатывали в фольгу из-под шоколадок и торжественно хоронили во дворах. Иногда они отправлялись в Восточный Джемрок на охоту в дни массовых гуляний. Там, среди кричащих людей, разукрашенных плакатов и трещащих фонариков, они высматривали выпавшие кошельки, выброшенные бумажные веера, и надкусанные яблоки с отпечатком губной помады на кожуре – это был знак, что это особенное яблоко. Оно пахло как женщина, что носит на плечах шелковый редингот и водит новую Купри. Часто они искали легендарный Кокаиновый Череп – артефакт, который, по слухам, принадлежал самому влиятельному наркобарону Ревашоля, что и поставлял кокаин самому Филлиппу Третьему ещё до начала революции. Гарри был уверен, что он спрятан где-то между дренажной трубой и сгоревшим киоском с хот-догами. Однажды он даже затащил туда троих младших, чтобы они стояли на шухере, пока он копал. Они были пиратами, пускай ни моря, ни корабля у них не было. Гарри всегда говорил: “Мы живём в деконструированной утопии! Конечно, мы пираты!” – только в 10 лет он не знал, что значит "деконструированная", просто слово звучало так, как будто оно из взрослой книги. Вместе они сочиняли карты сокровищ, рисовали их на обрывках тетрадных листов, используя кетчуп, чтобы имитировать ужасающие "пятна крови", и сжигали края над зажигалкой, найденной на помойке. В их мире всё было возможным. Гарри был их капитаном. Не потому, что был самым умным, а потому что говорил громче всех, махал руками и обещал, что за углом их ждёт настоящее богатство. Никто не хотел его разочаровывать. Поэтому воображение без труда рисовало тысячи сюжетов драк, в которых этот неугомонный мальчишка мог сломать свой ровный нос. Быть может, кто-то посмел назвать его прорастающую бородку следом от грязи. А может, он с вызовом полез в драку с целой ватагой старшеклассников за то, что они смеялись над его самодельной эмблемой «индо­трибы», вырезанной из крышки от пива и пришитой к куртке. Может, сломал нос в честном поединке на крышах Ревершольского колледжа, сражаясь за право первой очереди в столовой на шоколад с апельсиновой начинкой. А возможно, споткнулся на бегу, удирая от охранника торгового центра, стиснув под курткой целых три бутылки жёлтой газировки с энергетическим эффектом. Или получил от подруги за неуместную попытку поцеловать её под лестницей. А может, неудачно поцеловал пол, играя в "не наступи на горячую лаву" прямо в школьном актовом зале, где пол был действительно горячий от недавно брошенных им с товарищами петард. Есть шанс, что всё было прозаичнее: просто слишком энергично бился головой об дерево, изображая древний ритуал призыва сокровищ. Ким аккуратно отложил фотографию обратно на тумбочку, будто боясь, что проказник сбежит прямо с неё. Кицураги лег рядом с Дибуа, лицом к лицу, а затем легонько, чтобы не разбудить, поцеловал его прямо в кривой нос.