Невинность

Джасту двадцать пять и он, наверное, монстр. Да, именно так. Играть с чувствами ровестника – та еще затея, которая ничем хорошим обычно не заканчивается. Играть с чувствами человека, который младше тебя на 10 лет – еще хуже. Алфедов подрабатывает в кофейне рядом с его домом. Он уходит в восемь вечера и приходит в три часа дня. Джаст видит эту светлую макушку каждый день, то с балкона, то сам приходит в заведение, покупает крепкий кофе, а потом сидит и смотрит. Он смотрит на то, как Алфедов бросает ему милые улыбки, чарует своим детским невинным взглядом, смущается от лукавой улыбки в ответ, прикрывает лицо подносом. А еще зовет его так необычно "Джуст" таким тонким-тонким голосом, звонким-звонким и детским. Алфедов ребенок. Нет, он не был "старше ментально". Он был молод, учился в школе, гимназии, кажется, подрабатывал ради забавы и приходил к Джасту поздно-поздно ночью, сбежавши от гиперопекающих родителей. Джаст монстр, потому что не сдержался. Потому что целовал не по-детски, а по-взрослому: грязно и долго. Монстр, потому что забрал ту детскую невинность ни только из чужих глаз. Поидеи, это статья, но разве Алфедов расскажет? Разве пятнадцатилетний мальчик был против в тот день и ту ночь? Разве не сам потянулся? Отвратильно. Джаст видел, как Алфедов улыбался. Слышал, как звонил родителям, говорил, что на работе задержали. Джасту, наверное, должно быть стыдно. Он, наверное, должен был все их связи перервать еще до той ночи. Но его пленили его голубые глаза и невинная, детская улыбка. Это был приворот, может, проклятье и неважно, что Джаст айтишник и немного физик. То, что в бога верить не должен и приворотов не существует. Плевать, не потому что Алфедову через месяц шестнадцать, а потому что его белесая кожа еще совсем гладкая. Потому что лицо совсем десткое и невинное, потому что его неловкость и смущение в ту ночь совсем крышу сорвали. Нет, он нежным, конечно, был. Все-таки подросток, ребенок. Джаст считал своим долгом: научить, выцеловать, вылюбить. Он вылюбил, не осознавал последствий. — Джуст! — Алфедов пробирается за угол кафе, в котором работает. Там его ждет тот, кого лучше бы не существовало. — Привет, солнце, — мурлычит, сумки чужие перехватывает, обнимает. Разница в росте, наверное, делает ситуацию очевидной. Джаст не выглядит старым, но синяки под глазами, очки и недетское лицо все выдают. Поэтому они и встречаются здесь, не перед кафе, а за углом. Поэтому ходят пешком по дворам, может, иногда Джаст на машине заезжает, делая вид, что он родственник. Так проходил каждый их день. Честно, Джаст не решился Алфедова из школы забирать, ведь совсем это неправильно. Может, в будущем. А будет ли у них совместное будущее? Нет, определенно не будет. Джаст играет, развлекается, ведь ровестники это совсем не то. В них нет той невинности, что есть в Алфедове. У них нет этих голубых глаз и белоснежной кожи. Алфедов ведь особенный, не такой как все его сверстники. После шестнадцатилетия он опять прибежит к Джасту, обнимет. Вот, только, Джаст, наверное, уже наигрался. У Алфедова уже и нет той невинности, что его привлекала ранее. Джаст проверить захотел, силой Алфедова в свою квартиру затолкал, дверь на ключ закрыл, чтобы уж наверняка. Тот и не против, ластится ближе, целует все также по-детски. Джаст улыбается, отвечает, мокро и грязно. По подбородку Алфедова слюна течет, капает на чистую рубашку. Джаст забирается пальцами в волосы, оттягивает, слушает протяжный звонкий стон. Душно. Алфедов давится чем-то, а чем Джаст не понимает, не хочет понимать, продолжает лезть, лапать и делать то, что, может, и недолжен. Господи, как же плевать. Да, у них уже было, но тогда Алфедову было пятнадцать и он был невинным. Сейчас же по-другому, официально, ведь Алфедов уже достиг возраста согласия пусть и всего-то пару часов назад. На неубранную кровать толкает как-то слишком грубо, может, но теперь же можно. Теперь Алфедов взрослый. Теперь-то можно делать даже больше, чем в прошлый раз? Алфедов вырывается. Почему вырывается? Джаст переворачивает его на живот, чтобы себе работу облегчить, нажимает на поясницу, может, не слышит каких-то криков. А криков ли? Темно. Кровать мокрая, грязная. Ни только в сперме, но и в чем-то еще. В слезах, может. Ну и ладно, постирает потом, какая разница то? Джаст не останавливается, жестче только пробует, кусает чужое плечо, оставляет алый засос. Все равно не то, что в первый раз. Не нравится, не достаточно. Хочется еще. Войти, толкнуться, почувствовать то, как Алфедов сжимается, как дрожит и плачет. Алфедов себя грязно ведет, кричит, стонет как-то по-больному. Как шлюха. Грязная, до безумия отвратительная сука. Алфедов разве девочка? Нет, он мальчик. Не мальчик уже, парень, ему ведь шестнадцать. "Молодой человек". Джаст на свои мысли смеется, вжимает чужую тушу в постель больше. — Будь тише, — шикает Джаст, за чужую шею хватает, на себя тянет. Алфедов плачет, это видно. От удовольствия? Да, определенно. Алфедова вырвет с утра от радости, видимо. Когда намываться по пять часов будет, когда осознает. А Джаста уже не будет. Ни в его жизни, ни в кофейне, ни даже в этой квартире. Все-таки статья это все, хоть и по абоюдному. А по абоюдному ли? Вопрос и загадка, ведь Джаст не поймет. Зато Алфедов поймет, когда в кошмарах блики зеленых глаз сниться будут. А ведь пару месяцев назад Джаст улыбался, целовал так нежно-нежно, любил и покупал всякий бред. Был так заботлив, учил чему-то. Чему учил? Готовил к тому, что, видимо, было неизбежно в тот день, в ту ночь.