inexplicable craving

Его волосы мягкие и покладистые, пахнут голубикой и не пытаются заглянуть в душу. Перебирать их, запускать руки в шелковистые пряди и восхищенно проводить по всей длине...? Приятно. Он улыбается мягко, хихикает добродушно, а шутки его беззлобны; всегда выглядит приветливо, прикасается ласково, будто к чему-то бесценному; оказывает знаки внимания, но никогда не переступает черту. Пьюр Ванилле, доброму, заботливому и любящему, должно это нравиться. И ему, безусловно, нравится, утверждать обратное — кривить душой. Пьюр Ванилла не любит лгать себе, не любит лгать в принципе. Пьюр Ванилла не любит ложь. Но, продолжая вглядываться в чужое лицо, не может не заметить постепенно растущую в груди тоску по чему-то недостижимому. По чему-то, как ему кажется, для него не предназначенному. Пьюр Ванилла задумчиво опускает взгляд на свой соулджем и хмурится. Что за ненасытная Печенька? Все, что только можно пожелать, уже у его ног: друзья живы и здоровы, королевство процветает, а его жители счастливы и благодарны королю, и, что немаловажно, прямо сейчас он- Пьюр Ванилла задумался слишком глубоко, чтобы заметить момент, когда его собеседник перестал говорить. Он растерянно поднимает голову и встречается с понимающим взглядом двух разных, и тем похожих на его собственные, глаз. Чужие губы изогнуты в улыбке, слишком мягкой, слишком искренней. От этого хуже, это приводит в замешательство. Пьюр Ванилла делает глубокий вдох и собирается с мыслями. — Я должен извиниться перед тобой, мой друг, не знаю, что на меня нашло, продолжай, пожалуйста, я тебя слушаю, — и он правда готов слушать. Мудрец молча вздыхает и качает головой: — Ну уж нет, дорогуша, так не пойдет! — он подскакивает и протягивает руку обескураженному Пьюр Ванилле, тот неуверенно смотрит на предложенную ладонь, будто искренне не понимает, что ему с ней делать. Полное недоумение на лице другого вызывает непрошенную улыбку. — Давай же, пойдем. Хватит с тебя болтовни на сегодня, я же знаю, что бываю просто невыносимым, когда открываю рот! Пьюр Ванилла хихикает в рукав и хочет сказать «это уж точно!», но вовремя останавливает себя. Разве это предназначалось не для другого? Стоп. Стоп. Мудрец улыбается шире. Пьюр Ванилла вглядывается в чужой рот и хмурит брови, уставший и совершенно не задумывающийся над своими действиями, он тянется к выступающему клыку и проводит по нему пальцем. Как странно. Мудрец испуганно отлетает назад и выглядит теперь не менее потерянным. Пьюр Ванилла осознает произошедшее, глаза его широко раскрываются, он смотрит на собственную руку в неверии, щеки горят. Он откидывает голову назад и пытается спрятать лицо в руках. — Ради всего святого, что со мной сегодня происходит! Мир вокруг него трещит по швам, голова кружится. Все выглядит так...идеально. Слишком правильно. Как и должно. Но Пьюр Ванилла чувствует, он знает — что-то не так. Что-то совсем не так с его драгоценным другом, с тем, как медленно он приближается к нему. Что-то не так с его любопытным взглядом, с румянцем на его щеках, что-то не так с его выражением лица, с тем, как нежно он касается чужого подбородка, чтобы привлечь к себе внимание. Пьюр Ванилла чувствует его прикосновение, но это все не то. Он, тем не менее, делает, что должно. Он смотрит. Пьюр Ванилла смотрит и не видит, и не видит он не из-за своего зрения. Что он не видит, что пытается разглядеть? Что его, в конце концов, может не устраивать? Мудрец ищет, пытается найти ответ в чужих глазах, но как он может, если Пьюр Ванилла сбит с толку не меньше его самого. Тогда он отпускает чужой подбородок и смиренно отступает назад. Печальная улыбка отзывается болью в груди. Ему жаль. — Я понимаю, — он смотрит прямо в глаза, уверенно повторяет. — Я понимаю. Я не тот, кто тебе нужен. Пьюр Ванилла слегка наклоняет голову на бок: — Мой дорогой, мне кажется, мы не понимаем друг друга. — Ты понимаешь, о чем я говорю. Пьюр Ванилла сглатывает, его взгляд упирается в пол. Он понимает? — Ты не тот, кто мне нужен? Простой кивок служит ему ответом. — Тогда кто? Если мне нужен не ты, то кто? Мудрец снова грустно улыбается, поднимает голову и заинтересованно осматривает небо. Ответа не следует ни через минуту, ни через две. Пьюр Ванилла неуверенно поворачивается, чтобы увидеть, на что засмотрелся его друг. И небо трескается. Великое и необъятное, оно трещит и разваливается. Пьюр Ванилла, все еще потерянный, все еще сонный, он просто смотрит и ждёт. Мудрец наконец-то переключает на него свое внимание. Непроницаемое выражение лица, но голос, как всегда, звучит искренне и участливо. — Я хочу поблагодарить тебя за время, проведенное вместе, — он опускает взгляд на чужие руки, в голосе нотки чего-то нового, чего-то, что Пьюр Ванилле не доводилось слышать раньше. — Если позволишь? — После кивка он аккуратно берет чужие руки в свои. — Ты не просто скрасил мое одиночество в этом мире, ты и сам стал целым миром. Моим миром. За это я тебе благодарен. Пьюр Ваниллу бьет крупная дрожь, он мало что сейчас понимает, фоновый шум заглушает обрывки его немногочисленных мыслей, а тепло чужих рук на его собственных отводит все дальше от осознания действительности. Хоть ему это и несвойственно, он, тем не менее, не дослушав, сжимает другого в крепких объятиях в надежде, что те смогут компенсировать все слова, которые сейчас он произнести не в силах. Чужие руки прижимают его ближе, и это единственное, что имеет значение в этой адской какофонии звуков. Ощущение присутствия остаётся с ним до самого конца, пока не наступает тишина. Абсолютная тишина. Пьюр Ванилла пытается открыть глаза и осмотреться, но с удивлением отмечает, что они не были закрыты. Его посоха здесь нет, да и вряд ли он бы как-то мог ему помочь: слишком темно. Но что-то, какое-то предчувствие, ощущение в соулджеме взывает к нему, зовет протяжно и жалостливо. И он идет, сердечно откликается на чужой зов. Его волосы...волосы ли? Его длинные и скользкие пряди отпугивают, глаза на них заставляют съежиться под своим пристальным взглядом. Они пахнут болотом и сыростью, после них хочется вытереть руки насухо. От его зубастой улыбки стынет кровь в жилах, а все его маленькие шалости заканчиваются полной катастрофой; он любит, но любит в самом извращённом виде, самой нездоровой форме проявления такого, казалось бы, возвышенного чувства; он сделает все для своей маленькой марионетки, но только лишь до тех пор, пока конечности ее скованны и движутся так, как ему вздумается. Пьюр Ванилле, доброму, заботливому и любящему, должно стать дурно, потому что он не любит лгать себе, не любит лгать в принципе. Потому что он не любит ложь. Но, больше почувствовав, чем увидев сгорбленную фигуру во тьме, Пьюр Ванилла улыбается искренне и тепло. Его душа трепещет, он должен удивиться, он должен задаться вопросом, но вместо этого он просто... — Шедоу Милк! И когда зловещая и грозная фигура сама испуганно дергается, выпрямляется и бросает удивленный взгляд через плечо, все для Пьюр Ваниллы становится на свои места. Он не думает дважды, когда, спотыкаясь, бежит к тому самому недоступному, для него не предназначенному, но такому необходимому и желанному. Он не думает и перед тем, как тянет его за руку и прижимает к груди. Все это неправильно. Все совсем не так, как должно быть. Но Пьюр Ванилла чувствует, обвивая его руками, что только здесь и сейчас все это — настоящее. Что только сейчас он там, где должен быть. Там, где хочет быть. Шедоу Милк похож на зашуганного кота, он не сопротивляется, но лишь потому, что не до конца осознает происходящее. Определенно только лишь поэтому. Ему хочется отпрянуть, закричать, вцепиться в чужое лицо своими длинными когтями и расцарапать. Ему хочется выбраться из крепкой хватки и улететь отсюда далеко-далеко, ему хочется стереть эту глупую улыбку, этот слишком ласковый взгляд с чужого лица. Хочется ненавидеть, хочется, чтобы его ненавидели. Но он ничего не делает. Вместо этого он льнет к нему всем телом, тянется к единственному источнику тепла, прижимается к когда-то своему собственному соулджему, сейчас слишком чистому и непорочному для его вкуса. Он жадно цепляется за то, что ему предлагают, едва ли его хватка уступает хватке другого. Пьюр Ванилла смеется, гладит Шедоу Милка по голове и смотрит, смотрит. И видит. На этот раз то, что хочет видеть. Он ведет носом по чужой щеке и, едва касаясь ее, оставляет легкий поцелуй. Шедоу Милк скалится: — Я смотрю ты осмелел за время нашей разлуки, Ванилли. Пьюр Ванилла снова смеётся, уткнувшись в чужое плечо, вдыхая запах. Действительно, болото. Не выбраться. — Не нравлюсь? Шедоу Милк закатывает глаза: — Никогда не нравился! Пьюр Ваниллу, судя по всему, такой ответ устраивает, все равно в нем нет ни капли правды. — Очень жаль, очень, — всего на мгновение, но его голос становится более уязвимым. Опасные игры с великим и ужасным Мастером Обмана. — Я скучал. Шедоу Милк хочет рассмеяться ему в лицо, поиздеваться над чужой маленькой обсессией. Но сегодня, возможно, только сегодня он наступит себе на горло и перекроет поток бурлящей и льющейся из него лжи. Он хитро улыбается и приближается непозволительно близко к чужим губам. — Вот как? — Он шепчет, не иначе сам Змей-искуситель. — О, великий Паломник Истины, но как же ты это докажешь? Пьюр Ванилле дали зелёный свет, и в повторном приглашении он не нуждается. Он касается чужой щеки, нежно поглаживает ее и аккуратно притягивает лицо Шедоу Милка ближе. — Если позволишь, — в глазах веселье. На самом деле Шедоу Милк забыл одну маааленькую деталь, как нехарактерно для него! Как несвойственно! Конечно же годы в заточении предполагают полное отсутствие физического контакта. Любого контакта. И поцелуй, пусть и ожидаемый, застал его врасплох. Язык Пьюр Ваниллы, несмотря на натуру и внешний вид Печеньки, оказался совсем не таким невинным, как Шедоу Милк предполагал. На секунду он успел подумать, что это ловушка и его сейчас съедят. Ну что за чудак! Когда Пьюр Ванилла соизволил отцепиться от его несчастного рта, Шедоу Милк, как будто бы впервые за свою ох какую долгую жизнь, растерялся. Увидев чужое выражение лица, Пьюр Ванилла не на шутку перепугался. — Что такое? Я сделал что-то не так? Я н- Его перебило лаконичное: — У меня нет слов. Пьюр Ванилла растерялся еще сильнее. Нет слов? У Шедоу Милка нет слов? — У меня нет слов. Где моя маленькая невинная овечка обучилась такому тонкому мастерству, хмм? Пьюр Ванилла удивлённо моргнул несколько раз и наконец облегченно рассмеялся. Его плечи расслабились, прежняя улыбка снова засияла на лице. Шедоу Милку нехотя приходится признаться хотя бы самому себе: так ему нравится больше. Дурацкий Пьюр Ванилла с его дурацкими влюблёнными глазами, дурацкой улыбкой и дурацкими волосами. Самый глупый дурачок в мире, кто еще с таким энтузиазмом будет вылизывать рот Зверю Обмана. Он прикрывает глаза, устало вздыхает, качает головой и тыкает указательным пальцем в чужой лоб. Пьюр Ванилла морщится, но продолжает улыбаться. Шедоу Милк поднимает бровь: — Ты мой. — Хмм? Вот как, — дразнит и издевается, хоть и по-доброму, все равно на него не похоже. И так ему тоже нравится больше. — Да, вот так! Что будешь делать, мой маленький последователь? Пьюр Ванилла убирает чужую руку со своего лба и подносит к губам. — Почитать, — он оставляет поцелуй на костяшке мизинца, — боготворить, — на безымянном пальце, — я буду склонять голову перед тобой, Шедоу Милк. Когда он переходит к среднему пальцу, Шедоу Милк выдергивает руку с широко распахнутыми глазами. Пьюр Ванилла хитро улыбается. Хитро улыбается? Волей-неволей начинаешь задаваться вопросом, не его ли это пагубное влияние. Шедоу Милк хочет отчаянно взвыть, он инстинктивно прячет лицо в руках, потому что не знает, как оно выглядит и насколько сильно горят его щеки, но Пьюр Ванилла кажется слишком самодовольным, и это все, что ему нужно знать. Этот...червь. Вышеупомянутый Червь нагло отводит его руки в стороны, и Шедоу Милк готов взорваться от злости. Одной лишь злости, разумеется. Он открывает глаза и собирается высказать все, что думает, но. Но Пьюр Ванилла смотрит. И, какая глупость, что-то в его отвратительно очарованном взгляде заставляет грудь Шедоу Милка пылать. Поэтому он снова проглатывает все, что собирался сказать, и отчаянно тянется за вторым поцелуем. Действительно ли их связь уместна, можно ли назвать это судьбой, продуманным планом Ведьм или это просто глупое стечение обстоятельств? Никто не сможет ответить наверняка, даже сами Ведьмы, да и какое это имеет значение, если для двух одиноких душ выбирать друг друга из раза в раз — единственное, что кажется по-настоящему правильным.