Марк и Маркос

Атриум виллы тонул в золотистом свете масляных ламп, подвешенных на бронзовых цепях. Маркос, скинув сандалии, развалился на клине с пурпурными подушками, поджав под себя ногу. Перед ним на низком столике из кедрового дерева дымилась тарелка с фруктами: гранаты, расколотые на алые дольки, инжир с треснувшей кожурой, виноград, ещё хранящий капли ночной росы. Он подцепил вилкой зерно граната, и сок брызнул на мраморный пол, оставив кровавый след. Марк сидел на краю каменной скамьи, положив руки на колени — ладони вверх, как учили рабов. Его туника, серая от частых стирок, сливалась с тенью колонны, будто он пытался стать невидимым. — Брутус снова втюхался в долги, — Маркос махнул рукой, и браслет с камеей Медузы звякнул о стол. — Просил отца продать ему земли в Кампании за полцены. А Гай… — он фыркнул, раздавливая виноградину пальцами, — Гай женится во второй раз. Говорит, на этот раз на «дочери Геркулеса». Девушке двенадцать лет, если что. Марк кивнул, глядя на трещину в мозаике под ногами. Её узор — битва кентавров с лапифами — прерывался у его сандалий, словно кто-то специально выбил кусок камешком. — Патриции любят повторять ошибки, — произнёс он осторожно. Маркос замер с кусочком инжира у губ. — Ты смеешься? — Нет, — ответил Марк, поднимая взгляд. В глазах его мелькнуло что-то острое, почти колючее. — В Египте фараоны женились на сёстрах, чтобы кровь оставалась «чистой». Я сам не сторонник этого, хоть и считаю, что фараоны были высшими среди людей. И нынешнего нашего — всё ещё почитаю. — Он сделал жест — короткий, почти неосознанный, как знак благоговения. — Я не знаю почему, но дети рождались больными. Может, такова судьба полубогов. Но факт остаётся фактом. Маркос задумчиво жевал инжир, затем, как будто спохватившись, кинул в рот дольку апельсина. — Я вот всегда хотел сестру. — Он улыбнулся. — Не знаю, женился бы на ней или нет… Когда мать была помоложе, а я совсем мал, часто просил её забеременеть. Говорил: «Пусть будет девочка». Но теперь думаю — и хорошо, что не случилось. Не уверен, вынес бы третью даму в доме. — Он перевёл взгляд на Марка. — А у тебя есть братья или сёстры? Марк нахмурился. Губы его едва заметно дрогнули. — Были, — сказал он тихо. — Сейчас… не знаю, куда их привела судьба. Он замолчал. И Маркос не стал давить. Было видно, что Марк не хочет говорить — и это молчание было не холодным, а хрупким, как тонкое стекло. Марк покачал головой, взгляд его опустился. Он следил за тем, как сок апельсина медленно стекал по запястью Маркоса, огибая изгиб локтя, капля за каплей. Так они и сидели в тишине. Ветер чуть колыхал виноградные листья, где-то кричала чайка. Маркос кинул на Марка короткий взгляд — тот сидел, глядя в сторону, будто бы далеко. Он всегда был таким: немного вне мира, как будто слушал что-то недоступное остальным. Маркос отвёл взгляд, потом посмотрел на свои пальцы — липкие, блестящие от сока. Только сейчас заметил: Марк не ел. Ни винограда, ни инжира, ни апельсинов. Сидел, как гость на чужом празднике. Он усмехнулся и протянул ему веточку винограда, тёмного, налитого солнцем: — Попробуй. С Кипра — слаще мёда. Марк едва заметно отодвинулся, машинально поправив складки туники: — Не стоит. Спасибо. — Сегодня стоит, — тихо сказал Маркос, присаживаясь рядом. Капля сока сорвалась с его пальца и упала на пергамент у ног. — Закрой глаза. Маркос медленно протянул руку, и его пальцы — холодные от утреннего воздуха — нежно прикрыли глаза Марка. Он почувствовал, как дрогнули длинные ресницы раба, щекоча ладонь, словно крылья мотылька, попавшего в ловушку. — Дрожишь? — усмехнулся Маркос, ощущая под пальцами мелкую дрожь. Марк не ответил, лишь губы его слегка сжались. Холод рук патриция смешивался с жаром его собственного смущения, создавая странное, почти болезненное противоречие. На столе лежала гроздь винограда — тёмного, почти чернильного, с лёгким сизым налётом. Маркос сорвал одну ягоду, поднёс к губам Марка. Тот замер, затем неуверенно приоткрыл рот, и виноградина исчезла между его губ, как жемчужина, упавшая в воду. — Угадай, что это было, — голос Маркоса звучал тихо, почти игриво. — Виноград... — прошептал Марк, всё ещё не открывая глаз. Затем — гранат. Алые зёрна коснулись его губ, прохладные и влажные. Он вдохнул, и сладость смешалась с лёгкой терпкостью, разливаясь по языку. — Гранат… — его голос дрогнул. Маркос улыбнулся. — А это? Инжир, тёплый от солнца, с едва уловимой ноткой корицы. — Смоква. С корицей. Марк всё ещё дрожал — то ли от холода, то ли от чего-то другого, что не решался назвать. Его пальцы сжали край туники, белые от напряжения. Маркос замер, наблюдая, как гранатовый сок медленно стекает по губам Марка – алый, как закат над Нилом. В этот миг мир сузился до этой капли, дрожащей на изгибе нижней губы. Его пальцы сами потянулись вперед, движимые странным, почти болезненным желанием стереть этот след, почувствовать тепло кожи под подушечками пальцев. Но едва он коснулся Марка, тот вдруг вздрогнул всем телом, словно получив удар кинжалом. Его тело резко отпрянуло назад, стул заскрипел, опрокидываясь. В глазах Марка мелькнула настоящая паника – дикая, животная, та, что живет в каждом рабе, познавшем боль. "Постой!" – успел подумать Маркос, уже бросаясь вперед. Они рухнули вместе на каменный пол мастерской, их тела сплелись в нелепом танце. Локоть Маркоса больно ударил ему в ребра, колено Марка пришлось точно в живот. Воздух вырвался из легких с болезненым стоном. На мгновение их лица оказались так близко, что Маркос увидел: Каждую ресницу в темной окантовке сурьмы, мельчайшие трещинки на потрескавшихся губах, каплю пота, скатившуюся по виску. И главное – тот самый страх, уже сменившийся чем-то другим, более сложным. Наверное, смущением. Они замерли, дыша в унисон, грудь к груди. Сердце Марка билось так сильно, что удары чувствовались даже через одежду – быстрые, как крылья колибри. Первым очнулся Маркос. Он отпрянул так резко, будто коснулся раскаленного металла. — Я... мне нужно... — Его голос звучал хрипло, слова путались. Пальцы сами собой поправили складки туники, смахивали несуществующую пыль. — Отец ждет. Заседание... сенатский комитет... Он поднялся. Его движения, обычно такие плавные и уверенные, стали резкими, угловатыми — будто его конечности вдруг стали чужими, а тело превратилось в неуклюжую куклу. Пальцы опять нервно распрямили складки туники, вновь смахнули несуществующую пыль с бедра. И он быстро направилсь к выходу. В дверном проёме он обернулся — всего на миг, на один предательский взгляд. И увидел: Марка, всё ещё сидящего на полу, в луже рассыпанных пигментов. Его пальцы вцепились в собственную тунику, сжимая ткань до побеления костяшек. На губах — размазанный рукавом след гранатового сока, теперь похожий на кровь. Глаза — широко раскрытые, тёмные, как ночь над Александрией. И самое страшное — дрожь. Та самая, знакомая, предательская дрожь, которая начиналась в кончиках пальцев и расходилась по всему телу, как волны от брошенного в воду камня. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Слышалось лишь тяжёлое дыхание оставшегося, да далёкий крик чайки над морем. Марк осторожно встал, отряхнулся, потом, оглядевшись вокруг комнаты, снова посмотрел на тарелку с фруктами. Мысль пришла ему в голову, и, взяв их, он пошёл наверх. Тени в коридоре второго этажа были длинными и густыми, будто сама ночь тянула к Марку холодные пальцы. Он стоял перед дверью Клавдии, держа в руках фаянсовую тарелку с фруктами — гранатами, инжиром, виноградом, — которые ещё час назад касались его губ. Его пальцы слегка дрожали, оставляя влажные отпечатки на прохладной глазури. Он постучал. Легко, почти неслышно. — Госпожа-Клавдия? — Его голос звучал хрипло, как после долгого молчания. За дверью послышалось шуршание одежды, затем — тихие шаги. Дверь приоткрылась, и в щели показалось её лицо — бледное, с чуть покрасневшими глазами, но уже без следов слёз. — Я принёс... фрукты, — Марк поставил тарелку на пол у порога, не решаясь переступить черту. — Если хотите... мы можем порисовать. Клавдия молча смотрела на него, потом на фрукты, потом снова на него. Её пальцы сжали край двери так сильно, что костяшки побелели. — Ты... дрожишь, — прошептала она. Марк опустил глаза. Его руки, обычно такие точные и уверенные, предательски подрагивали. Он сжал их в кулаки, но это не помогло. — Холодно, — солгал он. Клавдия приоткрыла дверь шире. В её комнате горела одна-единственная лампа, отбрасывая колеблющиеся тени на разбросанные по полу рисунки — море, цветы, чьи-то глаза, нарисованные с болезненной тщательностью. — Он тебя обидел? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Марк не обернулся. — Нет. Клавдия приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы показать свои глаза — большие, чуть испуганные, но уже светящиеся радостью при виде Марка. Её пальцы всё ещё сжимали край двери, но теперь не от страха, а от сдерживаемого волнения. — Правда... можно спуститься? — прошептала она, и в её голосе звенела та самая детская надежда, которую Марк так любил. Он улыбнулся — по-настоящему, по-доброму, так, что морщинки у глаз разбежались лучиками. — Конечно. Я буду ждать внизу. Он видел, как её губы дрогнули, как она украдкой посмотрела вглубь коридора — туда, где могли быть шаги Маркоса. — Он... — Всё будет хорошо, — мягко перебил Марк, намеренно опуская формальности. Его голос звучал тепло, как солнце на оливковых листьях. — Обещаю. И тогда она улыбнулась — по-настоящему, по-детски, так, что даже щёки зарумянились.