Марк и Маркос

Узкие переулки городка вились, как река между домами из золотистого камня. Солнце, уже клонящееся к западу, бросало длинные тени, превращая простую прогулку в игру света и полумрака. Воздух был наполнен ароматом свежеиспечённого хлеба, оливкового масла и сушёных трав, разложенных у входа в лавки. Где-то вдалеке слышался перезвон колокольчиков — это торговцы собирали свои товары перед закрытием рынка. Маркос шёл впереди, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что Марк не отстаёт. Его тень, вытянутая и чёткая, ложилась на выщербленные камни мостовой. — Здесь мы с Гаем прятались от педагога, — Маркос ткнул пальцем в узкий проход между двумя лавками, где пахло рыбой и смолой. — Забрались на крышу и сидели, пока бедняга не поседел. Хотя, парол он нас знатно. Хорошим рабом был. Маркос вздохнул, вспоминая те дни, когда единственной заботой было избежать наказания за шалости. Марк, неся под мышкой свёрнутый холст, улыбнулся. Его глаза, обычно такие тёмные и задумчивые, сейчас светились тёплым огнём: — В Фаюме мы прятались среди корзин с пряностями. Пахло так сильно, что нас находили по следу. — Он рассмеялся, и в его голосе прозвучала лёгкость, которую Маркос слышал впервые. — Я и другие ученики — иту-нечеру — никогда не хотели учиться. Мы мечтали вернуться домой, но родители были так бедны, что снова и снова отправляли нас назад. Тень от старой оливы ложилась на них пятнистым покрывалом. Воздух здесь был прохладнее, пропитанный влагой из колодезной шахты и горьковатым ароматом оливковых листьев. Марк расстилал холст на камнях, его пальцы, привычные к точным движениям, аккуратно разглаживали складки. — Правда? — Маркос поднял брови. — А как это работало? Вы просто жили с этими... иту-нечеру? — Он исковеркал слово, и Марк усмехнулся. — Да, наверное. — Кисть в его руке чуть шатнулась. — Не скажу, что это было рабство... обучение давали. Но... — Он провёл пальцем по своему запястью, где тонкий шрам опоясывал кожу, как забытая верёвка. — Свободным я не был. Маркос потрогал ремешок своей сандалии, внезапно осознав его тяжесть. — А как сюда попал? Ты говорил про корабль... В первую встречу. — Так вышло. — Марк махнул рукой, не входя в подробности. — Я не один был. Другие... не знаю, где они теперь. — Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то острое. — Я ничего не умею. Ни писать, ни читать. Только говорить. И рисовать. Да, и на латинском тоже. И то говорю отвратно. — Он махнул своей головой. Пауза. Где-то за стеной плескалась вода — кто-то наполнял кувшин. — Но когда я с тобой... — Марк неожиданно улыбнулся, и эта улыбка была странно лёгкой, — это, наверное, самое близкое к свободе. Маркос почувствовал, как что-то горячее разливается у него под рёбрами. — Правда? Спасибо... наверное. — Он провёл рукой по волосам. — Я никогда... не сближался с рабами. В Риме это... не скажу, что сложно, просто... Наверное... Не знаю... Не пробовал?.. Маркос опять попытался собраться и перестать запинаться на каждом слове, затем повторил вновь: — Хотя здесь, в Риме, отношения с рабами довольно сложные. Некоторые считают это неправильным, другие не против, только если соблюдаются особые условия. Я вообще редко этим интересовался. Марк наклонился к Маркосу, его ресницы отбрасывали тени на скулы. — В Фаюме рабов было мало. Они больше как слуги... — Он пожал плечами. — У меня самого никогда не было раба. Так что лучше меня не слушать. — Какая разница. — Маркос махнул рукой, и его золотой браслет звякнул. — Это всё неважно. Да, и вообще на латыни писать научу, читать тоже. — Он похлопал Марка по плечу. Марк свойственно кивнул головой. Они замолчали, и тишина между ними стала тёплой, как шерстяной плащ. Они выбрали тихое местечко у старого колодца, окружённого потрескавшимися от времени камнями. Над головой раскинулась старая олива, её ветви свисали почти до земли, создавая прохладный, живой шатёр. Листья поблёскивали серебром в лучах вечернего солнца, а корни дерева выпирали из земли, как жилы старика, цепляющегося за жизнь. Марк осторожно разложил перед собой дощечку с пигментами. Маленькие глиняные чаши с охрой, лазуритом, террой верде и углём стояли в ряд, словно ждали команды. Он работал в молчании, и только тихое шуршание кисти о палитру и редкое стрекотание кузнечиков нарушали безмятежность. Маркос, сидя на тёплых каменных ступеньках, наблюдал за движениями Марка — теми точными, но мягкими, как дыхание. Ловкие пальцы, испачканные краской, двигались с той же лёгкостью, с какой танцует дым от ладана. Казалось, он не столько смешивает цвета, сколько разговаривает с ними. — Вот так, — тихо произнёс Марк, опуская кисть в охру, а затем добавляя к ней крошечную каплю лазурита. Цвет, что появился, был приглушённым, выгоревшим, как ткань, долго висевшая под солнцем. — У нас на базаре все палатки были таких оттенков. Он провёл кистью по пергаменту — лёгкая линия, и сразу же ожил уголок улицы: кусочек купола шатра, свисающая ткань, грубые корзины с инжиром и кувшины с виноградным соком, тень женщины, сидящей на корточках у горки гранатов. Маркос попытался повторить. Его кисть сначала дрожала, но затем, вдохновившись спокойствием учителя, стала двигаться увереннее. Он вырисовывал камни мостовой, изгиб арки, под которой проходил ленивый осёл, везущий в корзинах пару дынь. Всё было наполнено тишиной — не мертвой, а дышащей. На их рисунке базар был не шумным, как принято думать, а почти священно спокойным, словно застыл в полудрёме. Между палатками брели редкие фигуры — пожилой торговец с согнутой спиной, мальчик с флейтой, пожилая женщина, поправляющая на себе накидку. Никакой суеты. Только мягкий свет, играющий на складках ткани, и ощущение того, что день вот-вот закончится. — Ты заметил, как здесь свет ложится иначе? — прошептал Маркос, не отрывая взгляда от бумаги. Марк кивнул, не говоря ни слова. Он уже рисовал трещины на стенах, пятна на каменной мостовой — детали, которые обычно прячутся от глаз, но вдруг становятся важными, если ты умеешь смотреть. Тень старой оливы дрожала на тёплых камнях, словно дышала вместе с ними. Сквозь полусонный воздух доносился крик ослика, прерываемый шелестом листвы и мягкими ударами кисти по пергаменту. Смешанный с пылью дороги, ветер приносил аромат жареного миндаля и засахаренных фиников. Они сидели у старого колодца, скрытые в естественном шатре из зелени. Краски, уголь и обрывки холста были разложены прямо на земле между ними. Марк работал уверенно, легко — пигменты поддавались его руке, будто давно знали, что делать. Маркос, напротив, то и дело замирал, прислушиваясь — не столько к словам, сколько к тому, как звучит голос рядом. — Мама рассказывала, — голос Марка стал мягким, как финиковый сироп, — что каждый базар — это живое существо. Утром оно зевает и потягивается, к полудню кричит во весь голос, а к вечеру засыпает, убаюканное песнями торговцев. Маркос наклонялся к пергаменту, углём вырисовывая приземистый домик с расписным навесом. Его линии были чёткими, но лёгкими — как дыхание на стекле. При этих словах он засмеялся — коротко, искренне, и линия на рисунке дрогнула. — Первый римлянин, которого я увидел, — продолжал Марк, поводя пальцем по краю своего рисунка, — был купец в шлеме с красным плюмажем. Я тогда подумал, это бог войны пришёл торговаться за финики. Он усмехнулся. — Я вообще боялся римлян. — Правда? Почему? — спросил Маркос, отложив уголь, а затем прищурившись, в уголках его губ играла лукавая улыбка. Хоть, его голубые глаза расширились от удивления. Марк улыбнулся, но не рассмеялся. Только чуть покачал плечами. — Не знаю... так странно было видеть людей, у которых волосы — словно лучи солнца, а глаза — как небо на рассвете. — Он посмотрел на Маркоса, на его светлые волосы, действительно похожие на облака, пойманные в золотую сеть. Золотистые волосы, лёгкие, как паутина на утреннем ветру, казались почти светящимися в тени дерева. Маркос немного покраснел и придвинулся ближе. Так, что их колени почти коснулись друг друга. — Тебе нравятся мои глаза и волосы? — спросил он кокетливо, почти шепотом, и усмехнулся. Обычно он знал, что хорош собой, но когда это говорил Марк — даже намёком — сердце билось чаще, словно он девица какая-то. Марк посмотрел на него и вдруг — впервые за весь вечер — позволил себе тихо рассмеяться. Коротко, сдержанно, как будто этот смех долго ждал своего часа. А потом, глядя на Маркоса, тоже чуть придвинулся ближе. Их плечи почти соприкоснулись. — Да, нравятся, — сказал он, едва слышно. Шёпотом, так словно это было только для Маркоса. Маркос покраснел до самых ушей. Его уверенность рассыпалась, как пыльца с виноградных листьев, — исчезла, оставив только тепло и лёгкое волнение. И вся уверенность Маркоса испарилась. Лицо горело, как закат над морем. Он опустил глаза, губы дрогнули в неловкой, почти детской улыбке. — И веснушки тоже нравятся, — добавил Марк чуть позже, глаза его скользнули по лицу Маркоса, по скулам, по носу — усыпанному золотистой россыпью, словно летний полдень осел на коже. — Мило выглядят. Маркос смущённо отвёл взгляд, ковыряя край холста, будто там было что-то ужасно важное. А Марк усмехнулся — нежно, по-домашнему, с той теплотой, которую невозможно подделать. Наконец Маркос, собравшись с силами, опершись локтями на колени, снова повернулся к Марку. Его голос стал чуть тише, почти задумчивым: — А ты для меня — первый египтянин. До тебя таких не видал. Марк удивился, его тёмные брови поползли вверх. В последние дни он стал более... живым. Меньше статуи, больше человека. — Я польщён, — сказал он наконец. Его голос был спокойным, но в нём звучала та самая благодарность, что возникает, когда тебя видят не как тень — а как человека. Где-то за углом запела флейта, тихая и колеблющаяся, как луч света в воде. Ветер донёс слабый запах моря и соли. Вскоре закончив, они встали и начали вновь идти по переулочкам. На обратном пути Маркос медленно шагал, поглощённый своими мыслями. Его взгляд случайно упал на маленькую лавку, скрытую в узкой улочке, затенённой плющом и цветущими растениями. Её вывеска едва просматривалась за шёлковыми тканями, развевающимися на ветру. Лавка, напоминающая тайное убежище, манила своими экзотическими товарами. Множество ароматов благовоний смешивались с запахом старой древесины и свежего лаврового листа. Внутри стояли яркие шёлка, украшенные золотыми нитями, а вдоль полок располагались фигурки, вырезанные с удивительной точностью. Часть из них была сделана из сандалового дерева, пахнувшего тёплым и мягким древесным ароматом. Среди этих фигурок, как драгоценный камень, притаилась маленькая статуэтка. Это была кошка — изысканная и с глубоким взглядом, возможно, богиня, символизирующая нечто большее, чем просто украшение. — Это Бастет. Покровительница дома... — тихо проговорил Марк, ловя взгляд этой загадочной кошки, будто она могла понять его слова. Он почувствовал странную неловкость, но быстро отвёл взгляд, словно опасаясь, что её глаза могут увидеть слишком много. В его сознании возникли образы — тёмные ночи, давно канувшие в прошлое лица. Через полчаса, когда вечерний воздух стал прохладным и тёплый свет заходящего солнца окрасил небеса в розовые оттенки, они с другом двигались в сторону городской стены. Их шаги утопали в пыльных дорожках, где тени кипарисов росли длинными полосами, скрывая от посторонних глаз всё, что происходило в этом уголке Рима. Маркос остановился, достал из под туники, завернутый в простую ткань, и протянул его Марку. Лица их были серьёзны, не было ни смеха, ни иронии. В его глазах читалась странная тяжесть, как будто он передавал не просто подарок, а часть себя. — Возьми, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, но твёрдо. Марк развернул ткань, и перед ним появилась та самая фигурка. Её гладкие очертания, знакомый запах сандалового дерева, словно перенесли его в тот момент, когда он первый раз увидел её в лавке. Его пальцы на мгновение дрогнули, а сердце забилось сильнее, когда он осознал, что держит в руках не просто сувенир, а нечто большее. — Зачем...? — голос его дрогнул, он попытался что-то сказать, но слова не могли передать тех мыслей, которые возникали в голове. Маркос посмотрел на него с лёгкой улыбкой, и в его глазах была какая-то неуловимая грусть. — Ты сказал, что скучаешь, — сказал он просто, как будто это было всё, что нужно было объяснить. Марк отвернулся, не говоря ни слова. В его молчании было столько боли, что Маркос не знал, как реагировать. Он вдруг понял, как много ещё не сказал Марк, и как мало он сам знал о том, что происходит в его душе. Неожиданно для себя он почувствовал лёгкую тревогу за этого человека, который так странно держался в последние минуты. В его взгляде — та же уязвимость, что и в каждом слове, и Маркос сжал плечи, пытаясь не показать, что ему трудно быть рядом в этот момент. Тени становились длиннее, растягиваясь по мостовой, как чернильные пятна. Воздух остывал, наполняясь запахом печёного хлеба и дымком от первых зажжённых светильников. Лавки одна за другой закрывались, деревянные ставни с глухим стуком падали на место. Они сидели в тени, и время медленно ускользало. Где-то вдали по улице в темноте начинали зажигаться огни. Песни закатного неба тихо умирали, уступая место ночи. Маркос сидел на краю фонтана, наблюдая, как Марк сжимается под деревом, будто пытаясь стать меньше. Его обычно спокойное лицо было искажено какой-то внутренней болью, пальцы судорожно сжимали край туники. К вечеру он пришёл в себя, вернувшись в свою привычную спокойную манеру. Он словно оправился от того, что скрывал. Они брели по пустеющим улицам,торговцы закрывали свои лавки, но они продолжали идти, всё ещё разговаривая, и вдруг Марк достал из складок одежды маленькое зеркальце в перламутровой оправе. Оно блеснуло в последних лучах солнца, как чешуя рыбы. — А это... — голос Марка был тихим, но твёрдым, — для Клавдии. В Неаполе у неё было похожее. Маркос ожидал, что почувствует привычное раздражение, но вместо этого в груди заныла странная, тихая грусть. — Я плохой жених, да? Марк поднял на него глаза — впервые за последний час по-настоящему посмотрел. В его взгляде не было ни страха, ни подобострастия, только какая-то новая, хрупкая уверенность. — Ты хороший господин. Маркос усмехнулся, но в уголках его глаз дрожала какая-то странная грусть. Он закрыл лицо рукой, пальцы впились в кожу, будто пытаясь удержать что-то ускользающее. — Я не хочу быть хорошим господином, — прошептал он сквозь пальцы. — Хочу быть хорошим... Он замолчал. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Хорошим кем? Сыном, который оправдывает ожидания отца? Женихом, каким должен быть по меркам общества? Или просто... человеком? Марк не торопил его. Он сидел, скрестив ноги, его пальцы чертили невидимые узоры на пыльном камне. Когда он заговорил, голос его был тихим, как шелест папируса: — В Фаюме есть поговорка: "Человек — это не титул, а поступки". Маркос опустил руку. Его лицо было бледным в вечернем свете, веснушки казались темнее обычного. — А если... если твои поступки — это только то, что от тебя ждут? Марк наклонился и поднял с земли оливковую ветвь. Перевернул её в пальцах, показав Маркосу — с одной стороны листья серебристые, с другой — зелёные. — Дерево не спрашивает, каким ему быть. Оно просто растёт. Где-то в гавани закричал рыбак. Тень от колонны медленно ползла по мостовой, отмечая бег времени. Маркос вздохнул и откинулся назад, упираясь ладонями в тёплый камень. — Ты странный раб, Марк. — А ты странный господин, — ответил Марк, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло бы быть улыбкой. — Странный хороший господин? А, что, мне нравится. — Хмыкнул Маркос, поворачиваясь к Марку, ему опять хотелось посмотреть на него. Над морем первые звёзды зажигались одна за другой, как огни в далёких окнах. И в этом тихом вечере, под шёпот волн, их молчание было красноречивее любых слов.