Жить не так сложно!

Из дневника Габриэля-Луи Эдмона де Вильнёв-Монжерона Калькутта, 1845 год, Январь 7 Ah, voilà! Я снова пишу. Письмо — моё спасение, моя единственная утеха в этом захолустье. Гроза бумажной работы, неугомонный отец, который даже за границей находит способы меня наказать. Вот уже третий день как я "трудюсь" на плантациях сэра Реджинальда Блэка. Мой père, конечно, не мог найти лучшего способа проучить меня за моё любимое искусство избегания забот, чем отправить в эту душную дыру. Но слава Богу, мой славный ум ещё при мне. И — quelle horreur! — я быстро придумал, как потянуть в сию пучину мук Самара, своего верного «слугу». Напомнил отцу, как тот пару раз воровал лепешки у лавочников, а в иной раз вёл себя не как слуга, а как бродяжка, уходя из поместья, когда вздумается. Mon père аж посерел от ярости: «Ты хочешь безответственности, mon fils? Получи её в компании своего compagnon de crime! Может, хоть чему-то вы, идиоты, научитесь!» И вот мы здесь. Плантации — это ад в зелёных тонах. Солнце палит, как ревнивая любовница, а Самар, ce pauvre diable, копает землю, словно ищет сокровища маратхов. Я же, как подобает философу, возлегаю в тени мангового дерева и рассуждаю о тщете труда. «Представь, mon ami, — говорю я, — эти саженцы чая станут напитком для скучных англичан. Мы же — творцы их будущего скулежа!» Самар фыркает: «Если я сейчас не стану творцом тени, то стану творцом твоих похорон». Большую часть работы, bien sûr, делает он. Я лишь изредка вскакиваю, дабы изобразить рвение, когда мимо проезжает надсмотрщик на пони. Но к полудню Самар, не привыкший к каторге, валится на землю: «Твоя очередь, бабу. И не смей ковыряться, как маркиз на прогулке!» Я встаю, бризгливо подбирая лопату. Грязь — она ведь так вульгарно липнет к сапогам… Самар, растянувшись «на отдыхе», ноет: — За что ты меня сюда втянул, балда? Я же всего пару лепёшек стащил! Я вздыхаю: — Друг мой, разве мог я позволить тебе скучать без меня? Это ж как «Отелло» без Яго! Он хмыкает: — Яго? Да у тебя мозги, как у той обезьяны с базара. Ты даже не представляешь, как я сейчас жалею, что не продал тебя цыганам, когда был шанс... Я, как подобает джентльмену, особо возиться не стал — и уже через двадцать минут мы валялись в пыли, притворяясь «уставшими». Вдруг он выпалил: — А что, если подменить сэру Блэку дорогой чай дешёвыми травами? Продадим, разбогатеем, купим тебе медаль из шоколада, а мне — дворец из чистого мрамора! Я едва не задохнулся от смеха: — Mon cher crétin, зачем нам деньги, если мы и так купаемся в роскоши? Но Самар, этот diable в человеческом обличье, лишь фыркнул: — Ты ведёшь себя как старый скряга, который боится собственной тени! В том и соль — сделать так, чтобы тебя не поймали. А если твой дворец сгорит? Или отец решит, что ты стоишь дешевле его любимой трубки? Тогда мои рупии станут твоим спасательным кругом, бабу. Чёрт возьми, он умеет играть на моих струнах. Я вздохнул: — Ладно, Фагин из трущоб. Но если нас повесят, ты будешь сочинять предсмертную речь. Он уже сиял, как ребёнок, нашедший горшок с золотом: — Речь? Я скажу, что это всё твоя идея — французская кровь, революция! И вот мы — два гения псевдопреступления — начали ржать, подменяя элитные чайные листья тем, что Самар назвал «травой для глупых козлов». Я, конечно, вставил пару фраз о том, как эта афера «разрушает гармонию вселенной», а Самар, поддакивая, шептал: — Да-да, философствуй, пока я считаю будущие миллионы . Но потом он бросил камешек в мой океан мечтаний: — С такими деньгами, может, и твой Париж станет ближе. Хотя ты там сдохнешь от восторга, если свой Париж увидишь. Я замер. Париж. Словно пробка от шампанского — вырвалось, и уже нельзя было остановить бурлящие мысли. — Paris… — протянул я, глядя в облака. — Не то, что этот серый Лондон, где даже дожди скучные. Хотя… ты бы смог оценить тамошних воров. Настоящих аристократов преступления! Самар фыркнул: — Ага, а ещё я слышал, они едят улиток. Escargot — это ж просто слизни в чесночной ванне! И лягушачьи лапки… Вы, французы, точно цивилизованные? Я парировал, едва сдерживая улыбку: — Мы хотя бы, мой дорогой, не едим поучхи, что ползают по вашим хижинам, mon ami. И да, улитки — это деликатес, а не жареные кузнечики, которыми ты объедался на том фестивале! Он вспыхнул, как перец чили: — Ах ты, предатель! Ты сам тогда трескал их, причмокивая: "Oh, c’est magnifique!" Мы сцепились в словесной дуэли, пока солнце не начало клониться к горизонту. А потом, выдохшись, снова рухнули на землю. Самар, тыча пальцем в небо, пробормотал: — Знаешь, если мы и правда сбежим во Францию… я требую, чтобы ты научил меня воровать булки. Как в романах — с беретом и багетом под мышкой! Я засмеялся. В его устах даже кража хлеба звучала как поэма. — Договорились, mon frère. Но учти — если тебя поймают, я скажу, что ты бельгиец. Эх, если бы эта история так и заканчивалась бы, но нет. Начну ab ovo. Помните тот «перерыв», что затянулся на час? Eh bien, Самар, ce crétin, услышал шорох в чайных кустах и рванул туда, будто заяц, учуявший морковку с динамитом. А я, благородный дурак, последовал за ним, думая: «Sans moi, il se noiera dans une mare de sa propre stupidité.». И что же мы нашли? Труп. Да не простого смертного, а британского офицера, аккуратно уложенного меж кустов, словно подарок от Судьбы с ядовитой ленточкой. В руках у него — карта. Не сокровищ, hélas, а складов оружия. Magnifique! Самар, naturellement, схватил её, словно это билет в рай. А потом… Oh, la comédie! Мы побежали, споткнулись, карта выпала, и пока я пытался придумать оправдание в духе «мы просто собирали гербарий», нас схватили. Теперь я здесь, а Самара таскают на допросы, где он, j’en suis sûr, врёт так артистично, что даже следователи аплодируют. Отец, ce vieux renard, отреагировал… предсказуемо. Вошел, окинул меня взглядом, фыркнул: «Mon fils, tu es un vrai dégonflé!» («Настоящий тряпка!» — если переводить для плебса). Я едва не предложил ему самому попробовать стать подозреваемым в убийстве — для разнообразия. Но промолчал. Зато теперь он смеётся, будто это всё часть его великого плана по моему «воспитанию». Если бы не Самар, я бы, peut-être, уже сбежал через окно. Но нет. Я здесь. Пишу. И строю планы. Grandiose, как марш Наполеона на Москву (да простит меня император за сравнение). Самар, конечно, взвоет, как ситар с расстроенными струнами, но… C’est la vie! Когда он выйдет — а выйдет он, ибо лгать умеет лучше, чем дышать — я расскажу ему, что делать. Ах, да! Вы спросите: «Но Габриэль, как ты, невинная душа, попал в это histoire noire?» Отвечу: виной всём — моё excellent умение быть не в том месте не в то время. И Самар. Всегда Самар. P.S. Только что услышал, как сержант за дверью спорит с кем-то: «Нет, он не убил бы и мухи! Смотрит в зеркало больше, чем на людей!» Merci pour le compliment, mon ami! Но если б они знали, как я сейчас представляю их лица, когда мы с Самаром исчезнем… Comme dans «Графе Монте-Кристо», но с меньшим пафосом и большим хаосом. P.P.S. Самар, если ты это читаешь (а я знаю, что читаешь, voleur de journaux intimes), готовь чемодан. И да — бери зубную щётку. Во Франции цивилизация, а не твои джунгли. गब्बू, तेरी बुद्धि घास चरने गई है? — सामर Oui, mon cher imbécile — il est parti brouter, et je serais ravi de te voir à genoux. Une vache sacrée, c’est moi désormais… Et avoue que tu es plus sympathique en posture de prière qu’en posture de voleur. – Gabi.