Сокровенное

Часто сквозь видимый миру смех льются невидимые миру слёзы.

Николай Гоголь. Мертвые души.

Ночь. В темноте, до куда не достают ни пламя свечей, ни прозорливые глаза придворных, где с картин взирают одни лишь покойники, император позволяет себе встретиться с семьей. С папенькой, убиенным родным братом, им самим – Александром, почившим в Таганроге, и Константином, за которого декабристы, но только не за него, не за Николая, ныне уже будучи повешенными или четвертованными, недавним зимним утром кричали на сенатской: «За Константина и Конституцию!» В то время как молодой самодержец – даже не императорский сын, если верить грязным слухам, отродясь военный, но ни разу не царь, более того, третий в очереди на престол, – тайно присягал на власть. Бессонница. Да, всему виной она. В виски вновь стреляет болью мигрень – недосып и бесконечная вереница воспоминаний о еще свежем инциденте, чуть не переросшем в трагедию, все же пагубно сказывается на самочувствии. Впрочем, волноваться боле не о чем. Заговорщики давно повещены, помилованные – в Сибири. Восстание успешно подавлено. Восхождение нового императора на престол в ту ночь омылось кровью декабристов. Сейчас оттого на душе зябко и стыло, сродни с площадью Александринского дворца, на которой до сей поры внимают вьюге орашенные кровью и испражнениями одинокие виселицы да эшафоты. – Прошу, уберите это, гм, – дергается император, отходя от окна. Его одиночество прерывается, когда в темноте коридоров, звонко цокая каблуками сапог, появляется еще одна тень. Бенкендорф наконец является его взору без штатского облачения, а в горячо любимом, подаренном им же, императором, кожаном одеянии. – Ах, Саша, это Вы, – Николай дёргано искажает лицо в улыбке, пытаясь придать своему виду черты нежности и радости, казалось бы, столь долгожданной встречи, – mon précieux. Бенкендорф, подойдя ближе, лишь немо откланивается в ответ. Какую-то толику секунды назад будучи батюшкой всей империи, сейчас Николай мгновением скидывает сию ношу. Уткнувшись лицом в родное плечо, сгорбившись, он впервые за эти дни в спокойствии и без какого-либо страха закрывает воспаленные глаза. Его исполненные робостью движения сковывают графа объятиями искренних чувств. То пишется в самых мелких, но оттого и чутких нежностях – когда Николай проводит носом по его оголенной шее, невесомо прикасаясь губами. В ответ на что получает невообразимое: подтянувшись на носках, граф «чмоком» дарует ему поцелуй в лоб, мягкой лаской заправив рыжие кудри за смешно оттопыренное ухо. Николай замирает в восхищении, трепете – Александр Христофорович прекрасен в этом причудливом преломлении света луны, черном, как смоль, плаще, но неизменно застывшей на тонких губах полуулыбкой. Обращённой и принадлежащей только императору. – Будет выполнено, Ваша Светлость. Я нес Вам отчет о деле декабриста Пущина, за него Александр Сергеевич просил вновь… – хрипотца в его голосе заводит, пускает морось по коже и сушит глотку, растекаясь удовольствием к паху. Николай смотрит на желанные губы, но слова из них не долетают до ушей императора. Хочется иного: чтоб они сжали его же рот в сладостном поцелуе, а не бормотали что-то о ссыльных поэтах. – Молю, давайте просто вот так… – шепотом вторит Николай, прерывая графа движением рук, что в спешке скользнули по его широкой, могучей спине, и ниже – талии, пальцами въедаясь в бедра, сокрытые сейчас плащом, но неумолимо вызывая табун мурашек и последовавший после полный желания вздох, – постоим в тишине… Без Пушкиных, лишь мы с Вами. Декабрьская метель разыгралась в этом году не на шутку: за окном пурга во всю насмешливо танцует неубранными плетьми и стучит в окна мелкими снежинками. Лишь белоликий месяц свидетель тому прелюбодеянию, разлившемуся во мраке ночи. Однако явно не судья влюбленным. Александр Христофорович все крепче прижимает императора к себе, стискивая, и становясь всепоглощающим теплом. Дабы носом уткнуться в добро надушенные парфюмом кудри и кротко подарить еще один поцелуй в рыжую макушку, он укладывает его голову на свое плечо, покачиваясь из стороны в сторону. Тем самым будто бы баюкая молодого мужчину. В темноте, что укрыла их грешные желания и такие же ласки с проникновенными вздохами, Бенкендорф видит его всего словно насквозь. Буквально всего, без преувеличения. До мельчайшего движения губ или наполненных страхом и усталостью взглядов, сутулости, доселе никогда не свойственной такой важной особе, как император. Хоть молодой правитель старается всеми оставшимися силами то скрыть, Бенкендорф не то, что видит, более того – чувствует сквозящую нервозность и усталость. Даже сейчас в темноте одиноких пролетов дворца, та пишется буквально во всем. В остервенелом желании мужчины прижиматься к его телу, в попытке выудить кусочек тепла и внимания, спешно поэтому опалить шею жаром поцелуев, слишком крепко прижаться – естество к естеству. Вскоре среди кутерьмы в виде обязанностей, бумаг и прочего, непосильным грузом навалившегося на плечи, вдруг образовывается их некая мнимая традиция – никто так и не даёт ей характеристики или пуще – какого-то названия. Это нечто сокральное, существующие далеко не во власти слов, а чувств. «Нечто»... Принадлежащее лишь им и только им, с неким трепетом заложенное во все вечера, проведенные вместе, поцелуи, рукопожатия и взгляды. «Нечто»... Связующее императора и верного слугу вереницей самого искреннего человеческого трепета сквозь серые будни, одиночества и беспрестанно сковывающего страха завтрашнего дня. Оно во всем. Когда император подходит со спины к работающему жандарму и долго массирует ему плечи, целуя седые виски, той заботой смывая усталость. Оно и в самых мелких деталях, невидимых постороннему: порыве, когда граф поправляет вычурно белый воротничок императора, выглядывающий из-под мундира. На кровати, что они делят, предаваясь сну и не только, кровати, где Бенкендорф всегда на утро оказывается без одеяла, но с закинутыми на собственное тело ногами императора. Со временем извивается и затягивается все сильней незримая связь и в письмах. Будь то это пожелания доброго утра или плодоносной работы, ежедневные справления о здоровье друг друга, все они отправлены с не меняющейся припиской в конце: Ma lumière dans l'obscurité impénétrable – от Николая, с еле различимым отпечатком губ на конверте и печати Его Величества. Le jeune souffle d'une jeunesse qui a longtemps dormi – от Александра с легким шелестом духов и кляксами плавленого сургуча. Незримая связь скрепляет мужчин знанием каждой мизерной вещи друг про друга. Знанием о том, что, боясь темноты, Николай не тушит свечей, всегда предаваясь сну при свете. Знанием, что Бенкендорф боится не темноты, а потери близких. Своего Коли, громко смеющегося, когда его щеки в поцелуе щекочет щетина; мило краснеющего, когда Бенкендорф в поддержке сжимает его руку под столом на каком-то из собраний. В общем-то любым, оттого и любимым. Нагим, самым изнеженным в шелках и шерсти опочивальни, в то время как Бенкендорф читает ему вслух и подписывает указы от его лица. Терпящего все привычки Бенкендорфа. Несмотря на то, что сам Николай на дух не переносит табак, но из заграничных визитов он всегда привозит новые трубки и курево. Все ради того, чтоб на строгом лице шефа жандармов воцарилась едва видимая, однако какая искренняя улыбка, а губы приласкали – самая главная награда для Николая. Так, Николай Павлович уже не в первой ложится на маленькую софу, кладет кудрявую голову на колени восседающего и уже во всю дожидающегося того действия графа, прекрасно зная, что в любом случае получит желаемую ласку. Но самое главное, вначале снимает – в конце-концов оставаясь в одном исподнем – сюртук, манжеты, откидывая вслед за ними, на пол, все мирское, беспрестанно тяготящее тело. Вместе, без преувеличения, с короной. Бенкендорф не может не потушить свечу, на замену которой вскоре разгорается всполохами огня камин. И долго, протяжно, закрыв глаза и наконец откинув мирские заботы куда-то туда, на затворки сознания, позволить себе ссутулится и устало вздохнуть, когда на колени ложится приятная тяжесть. Без разрешения запустить руки в эти золотые волосы, провести кончиками пальцев по бакенбардам; бесстыдно пройтись по губам и в ответ получить едва уловимую, но благодарную улыбку. Чмок в изгиб ладони. Вскоре это стает необходимостью, сродни, наверное, с кислородом, которым оба дышат – просто увидеть друг друга. Также не переговариваясь, из раза в раз вешать свои военные облачения на спинку стульев, оставляя титулы с этой преглупой фамильярностью. И кутаясь, кутаясь в пледы и теплоту тел в стылых декабрьских вечерах, подолгу взирать на пламя камина или также, совершенно ничего не говоря, в этом своем образовавшемся покое, нежно, но притом боязливо, целовать друг другу руки и шеи, ниже – ключицы, иногда – щеки, не переходя на что-то большее. Договоренность не оставлять метки, есть договоренность не оставлять метки. Перейти эту, конечно, лишь условную, но грань – также есть дело запретное. – Останьтесь... Вымученным взглядом император наконец-то смотрит прямо, пока как голос до сих пор дрожит, чего он, впрочем, совершенно не стесняется. Сравнимо как у боженьки за пазухой, но в объятиях мужчины, что на пару десятков лет старше его самого, и уткнувшись ликом в чужие колени, он позволяет себе быть собой. Не великим самодержцем, от которого ждут перемен, а молодым Колей, что никогда, никогда в жизни не грезил мыслями о престоле. Эти условные грани растворяются в их маленьком немом мирке, где губы и языки используются не для слов, а для более важного и не менее приятного. Там, для кого он Коля. – Граф Алек... Саша. Вы останетесь со мной? – повторяет он вновь, параллельно теребя вышивку на своем исподнем одеянии и смотря-смотря-смотря, будто с остервенелым стремлением впитать в себя статный образ мужчины, что сейчас улыбается, склонившись над ним. Тот, напротив, устало трёт переносицу – все это мракобесие с декабристами-революционерами изрядно потрепало нервы всем причастным, как и государю, так и ему самому. Поэтому сейчас, вместе с очками он снимает не только свой строгий вид стража порядка всей российской империи, но и головные боли под ручку с заботами. – Да...батюшка, – вздыхает граф, перебирая прядки волос своего правителя, чему тот рад так, что буквально мурчит и вновь доверительно закрывает глаза, – но наша с вами связь порочная, что же скажет люд честной? – А что могут сказать нам, когда мы друг друга так сильно и искренне любим? Божья на то ведь воля – возлюбить ближнего своего, мы всего-навсего праведно исполняем предписание это. Мы не грешники, а мученики божьи. – Красиво говорите, Ваше Превосходительство, – Бенкендорф поджимает губы. Его взгляд мечется прямиком на бешеные всполохи огня в топке камина, стремящиеся описать бурю в его душе – такую же пылающую и рвущуюся наружу. Так нельзя. Это неправильно. Сейчас перед ним сам император, а честь того дороже мимолётной похоти. Если даже самого императора то совершенно не тревожит. Прекрасно видя эту перемену в настроении графа, Николай робко тянется сначала к его шее, потом – подбородку, наконец прикасаясь пальцами к губам. В порыве нежности, под подушечками пальцев он чувствует мелкие ранки на них – Александр Христофорович последнее время сильно нервничает, разумеется, за императора и его сохранность. Николай довольно ухмыляется, представляя, как шеф жандармов, сидя темным пятном своих облачений в таком же темном кабинете – отделе личной Канцелярии Его Императорского Величества, закусывает губу, снимает свои очки и устало вздыхает. Думы его в тот момент, наверняка, далеки от дел государственных – ведь все лишь о императоре. Ныне Бенкендорф перед ним совершенно иной, и причина тому – нега некоего спокойствия, окутывающего тела. Он тотчас же склоняется над императором, все целуя, причмокивая пальцы, опускаясь ниже – по ладони до запястья, опаляя нежностью доселе невиданной и ему крайне несвойственной: – Ваша Светлость... – Ш-ш-ш, Вы оскорбляете меня, когда превозносите над собой, mon précieux. Мы равны, Саша. Сашенька... – Коля... – только и может прошептать Александр Христофорович, когда такой пылкий, слишком искренний в своем порыве любить и быть любимым вопреки всему Николай опускается перед ним на колени, смотря снизу-вверх, подобно щенку. – Мое сердце навсегда отдано отчизне и ее государю, я пред вами всенижайший раб, не Вы, встаньте! – не может не запротивиться тому порыву Бенкендорф, спешно подхватывая императора под руки. – Полно тебе! – но тот утыкается носом и губами в его руки, тяжело дыша, – ты друг ясных моих дней, ненаглядный… Попросту любимый! Тошно мне без тебя, и что делать-то я не ведаю – на стену лезу, и всякие думы заполняют мой бренный разум, когда маюсь я в одиночестве, без руки твоей сильной, что опора мне да без головушки твоей светлой и холодной. И только ты, ты, ты! – Николай задыхается, неизбежно переходя на сбивчивый шепот, – Сашенька, мой свет. В этой империи. Жизни! Николай целует его руки, прижимается к ним лбом. В таком честном, открытом, слабом образе его вдруг резко что-то переменяется – свидетельство тому слишком томный вздох, ознаменовавший начало конца – и такой же взгляд, кинутый из-под ресниц, руки, что поднимаются выше, снимая кожаные сапоги графа, а после, кончиками пальцев, столь шаловливо и бесстыдно залезая под исподние одеяния, вмиг заставляя щеки мужчины зардеться смущением. – Коленька... Боюсь, Вам мое общество наскучит слишком скоро... И не скрасит вечера, я старец, – поздно, потому как чужие руки вскоре добираются до бедер, а Николай, сплошь покрытый задорным румянцем, в этой полутьме лишь лелейно улыбается и хмыкает, не отрывая взгляда, все дразня, прижимается губами к коленке, выше – бедру… – Прошу, оставь эти разговоры для других! Приходил бы я к тебе, если скучен и остервенел твой вид мне бы был, mon amour!Восседал бы я сейчас, Сашенька, у твоих ног, лаская руки твои и моля о любви, желая, так трепетно желая твоих медовых губ на своих? Ах... Бенкендорф отводит взгляд. Навернувшиеся мигом слезы блестят от света камина, а лицо краснеет. Мужчина быстро отворачивается, пытаясь утаить разнеженную натуру, так же, как и свою привязанность к императору, готовность испить яд с его ладоней или принять за него пулю в грудь – будь то последней ипостасью любови. Ведь это все непозволительная дерзость – любить императора. Блажь. – Возьми меня, Саша, это приказ... императора. Я докажу, как сильна моя любовь и как мне общество твое не гложет, наоборот желанно... – Коленька, я боюсь причинить тебе вред ввиду своей неопытности... Коленька… Опухшие от поцелуев губы, румяные щеки. Нижнее одеяние из изысканного кружева молочного цвета, что ныне съехало, открыв взор на покрывшуюся от волнения пятнами грудь; светлую, практически белую кожу. Все это вкупе с помутненными желанием глазами, каплей пота, стекающей по виску и взлохмаченными кудрями, вырисовывает картину поистине прекрасного, что отдает волной покалывания в паху. Возбуждением. Николай часто дышит и облизывает губы, будто призывая к действию. Нежный, хрупкий, мягкий, как воск свечи. Но перед Бенкендорфом предстает совсем иной образ. Не пылкий, страстный мужчина, а мальчик, отчаянно ищущий укромный уголок, что мог бы стать пристанищем. Он сам, лишенный семьи, братьев. Имеющий одно – судьбу, что посмеялась, плюнув в лицо. Бенкендорфа охватывает совершенно неведомое чувство жжением в груди, опаляющее щеки слезами – то, быть может, и есть любовь? Желание защитить, укрыть, приласкать любимого и тем самым отвлечь от насущного, что сердце беспрестанно тяготит и отравляет нутро ядом. – Поднимись, Коленька, я не достоин. Но ежели так, положа руку на сердце, – он прижимает его ладони к своей груди, куда-то за отвороты рубахи, прижимая прямо к рёбрам, ключицам, к голой коже; после, скорее-скорее, все в какой-то невообразимой спешке, прижимается губами к императорским холодным ладоням, – осмелюсь все же молвить: впредь и навсегда буду подле тебя и головой ручаюсь за это. Буду защищать да изволю дерзость быть любимым и любящим тобой и тебя. – То то же... Николай взглядом улавливает его усталый вид и осмеливается приподняться, пройтись мягкими касаниями по щекам и седеющим волосам. Те переливаются будто серебро. Прекрасны. Он знает, что это милое, милое лицо и теплый взгляд рассудительных глаз его никогда не осудит – ни в жизнь такого не случится. Все из-за самого простого – любви. Она в слезах, застывших на глазах, она – в поцелуях, коими без устали император орошает руки своего слуги. Она – в верном служении Бенкендорфа. Она и сейчас, оголенная – это сбившееся дыхание и тишина. Мгновением, наполненным неудержимой тягой к запретному, император притягивает мужчину к себе, с каждой секундой ближе, заведомо зная, что ни в жизнь боле не оттолкнут. Не потому что не смеют перечить, а потому что сами желают тепла и его самого, Николая. Он тянется, совсем боязно, что ему, властителю, ни разу не свойственно. Мягко касается губами сначала щек мужчины, сцеловывая соленые слезы. После, донельзя робко и с какой-то толикой смущенности, промелькнувшей во взгляде, которым переминулся с чужим и не нашел в том отвержения, а наоборот – восторженность, мягко прижимается к губам. Истома заполняет легкие подобно раскаленному металлу, когда языки ударяются друг о друга, неумело сплетаясь. Николай хмыкает в поцелуй. – Спасибо, – он не смотрит на мужчину, однако и этого теперь не нужно. Громкие слова излишни. Бенкендорф лишь крепче прижимает юное тело к себе. – Прошу тебя, если твои помыслы чисты и чувства, в коих ты изъяснился, правдивы, – Николай приподнимается, седлая бедра мужчины под собой, берет его руки в свои, чтобы прижать ладонями к бёдрам, прежде оттянув завязки на спальных штанах. Те спадают крупным складками, оголяя нежные ягодицы и налившееся кровью, прекрасное в своем возбуждении, естество, – возьми это. Я чувствую, как твое нутро желает жара моего тела. Не противьтесь самому себе, Александр Христофорович. В доказательство своим словам, он запускает руки под резинку его штанов, где, нащупав к тому времени прилично вставший член и нежно отодвинув тонкую кожицу, мягко оглаживает головку, приятно пульсирующую вязким теплом при прикосновении юрких пальцев. Он придвигается ближе, сквозь тонкую ткань ерзая плоть о плоть, и извлекая из губ Александра тихие вздохи. – Коля, где это видано, чтобы славные, ах... мужи уподоблялись такому? – однако, не смотря на свои слова, Александр сдается, потому как поднимает руки выше по телу императора, опаляя неспешным касанием бедра и тонкую талию – удержаться невозможно. Он словно ныряет в небытие, когда, проведя будто в наваждении, пальцами по взбухшим соскам, дергано вздымающейся груди, чувствует нарастающее возбуждение. Желание взять. Когда длинные и ловкие пальцы охватывают его член целиком, водя верх-вниз, до упора. До исступления и немого крика. – Я хочу, чтоб ты кричал, Саша. Николай сдирает с себя ночнушку, оголяя молодое тело. Одним рывком он забирается под объёмные нижние одеяния Бенкендорфа, тотчас же валит его на спину, утыкаясь носом в широкую грудь, попутно губами приласкав один из многочисленных шрамов ключице. В боязни и неком страхе неизведанного закусив губу, он смотрит вниз, где, поддерживая член пальцами, направляет в себя. Он томно хрипит, почти не дышит, когда плоть проникает все глубже, а низ живота жаром сводит в судороге. Ощущением наполненности и распирающим изнутри огнем. Бенкендорф не говорит ничего, также тяжело дыша, в качестве поддержки гладит напряженную спину и утешающе утыкается в его губы, пытаясь испить слетающие с них стоны. Когда Николай насаживается до упора, утробный рык сдержать оказывается невозможным, как и не сжать талию, направляя тело ниже, а после добиться глубокими, размашистыми толчками череды глухих стонов. – Коля... – Николай затыкает его рот новым поцелуем, но Александр все же бессвязанно мычит, – ты прекрасен, мой император… Вскоре все сходит на рваные выкрики, приглушаемые лишь всхлипами и шлепками, рвущимися наружу от каждого движения. Александр будто скульптор, что выделывает из без того прекрасной фигуры императора античную статую. Под прикосновениями кожа того плавится, словно глина. Мужчина проводит пальцами по шее, по мягкой, но упругой груди, на которой остаются следы от ногтей; зубами подцепляет пульсирующие соски, на что Николай исправно стонет в ответ и запрокидывает голову. Изящен. В своем экстазе и подергивающихся плечах, с приломленными в удовольствии бровями, и тихо стонущий его имя. Так до дури приятно, когда, войдя в кураж, Николай сам наращивает темп, дразнит, то насаживаясь до упора, то доводя до исступления, когда полностью выпускает из себя разгоряченную плоть, а потом вновь с неожиданной резкостью меняет угол проникновения. – Саша, ещё... Его твердый член взбухшей головкой мажет по животу Александра влагой и мутными каплями, когда как сам Николай кусает шею мужчины, пытаясь сдержать очередной вскрик – прислуга внимает снаружи покоев и беспрестанно бдит за сохранностью царя. Царя, что сейчас вбирает член своего верного слуги в себя и выдыхает в его же губы смешные признания в любви. Рывком прижимая содрогающееся тело к себе, когда оба доходят до пика, Бенкендорф в восхищении зажмуривает глаза. Николай сжимает его естество в себе, отчего внизу тотчас же завязывается в тугой узел и обдает жаром. Мгновение – все сходит на спад, растекается приятным покалыванием в теле и жжет внутрь и на живот белесыми каплями. – Ты лучший, libertin insatiable… – закрывает глаза Николай, ртом, как рыба, выброшенная на берег, шумно вдыхая воздух. – Давай полежим в тишине, – едва слышимо выдыхает Александр, пытаясь отдышаться и унять дрожь в конечностях. Он откидывается на подушки, утягивая за собой и Николая, по привычке целуя его в лоб, – tu es un pervers insatiable, regarde ce que tu m'as fait... Он рукой оглаживает расцветшие места недавних поцелуев – шею, грудь и руки. Царапины же и укусы, налившиеся кровью, вскоре останутся лишь шрамами на плечах и спине. Видя это, Николай, до сих пор пытаясь унять дрожь в ногах, прогибается под его руками, что легли на талию, прижимая к себе. – Это все сделали вы, Николай Палыч... – повторяет Бенкендорф, но мягко улыбается, что порождает новое чувство – трепет и смятение. Николай вновь засматривается... Его Бенкендорф, его Саша сейчас прекрасен – перехватывает дух. Извечно бледные щеки и острые скулы покрыл мягкий румянец, губы – дрожащие сейчас соблазняюще приоткрыты, а седые волосы пребывают в буйном беспорядке. Строгий цензор и военный пред императором сейчас открывается как самый желанный, нежный человек, что расплывается в блаженной улыбке, прикрыв глаза. Николая разрывает от этой нежности – он дрыгает ногами, утыкаясь в его влажную, терпко пахнущую потом и страстью грудь. На его затылок в жесте заботы падает рука, что вмиг приласкала кудри, прошлась по шее, вызывая стон. – И представьте себе, – заразительно притом хихикает император, когда в изгибе любимых им губ и морщинках на лице проясняется ответная крупица радости, преображая горячо любимый лик, – мне ни капли не стыдно. Более того, я ужасно горд. В поцелуе, что последовал далее, нет ни капли некогда бушевавшей страсти и похоти. Напротив, губы лениво переминаются друг с другом, расплываясь в улыбке. Вдоволь налыбзавшись и насмеявшись, Николай наконец вновь опускает голову на его грудь и в усталости закрывает глаза. Александр лишь тихо вздыхает, перехватив эстафету ласк – невесомо касается губами кудрей своего Коленьки, вспревшего лба: – И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю... Импера... Нет, в его объятиях отныне и навсегда Коленька, преспокойно уже дремлющий. Нос его едва дёргается, а тело ощутимо тяжелеет и наконец расслабляется. Накрывая пледом молодого мужчину, Александр вновь, наклонившись, прижимается к его виску, в ту ласку вкладывая лёгкость и тепло. И дивится осознанию, что этот маленький мальчик, словно котенок, свернувшийся сейчас на тесной софе, только что так искренне прижимающийся к его губам и доверяющий все на свете, любит его, жандарма Бенкендорфа. И то, что он сам не меньше любит его в ответ. Своего императора. Jeune skieur d'une jeunesse révolue... Своего Колю, которому готов вечно дарить мир, в котором нет места страху и отчаянию.