Как все

      Он думал, будет по-другому.       Позже. Вселенная ведь не могла создать невидимую силу — как эффект от пассивного курения, радиацию или смертельную бактерию в крысиной моче на крышке газировки — специально, чтобы уничтожить того, кто полжизни прятался за заставкой, псевдонимом и голосовым фильтром.       Это гордыня. А он всего лишь человек.       Как и Лайт.       Когда он высушит обувь, можно будет просто уйти отсюда — да хотя бы съездить в какое-нибудь новое кафе в Сибуе, ну или зайти в аркады, или купить подарок Мисе.       Можно будет напиться.       Если так подумать, он никогда в жизни не напивался. По-настоящему то есть. Только один раз, чтобы изучить эффект алкоголя на собственный мозг — препарировал, проводил наблюдения, записывал в мысленную тетрадку, словно ему до смерти не хватало доказательств очевидного, что его плоть точно такая же, как у всех. Как учёный, который наблюдает за собственной гибелью от гангрены или энцефалита.       Пятое ноября: У меня слуховые галлюцинации       Пятое ноября: Здесь так тихо       Пятое ноября: Думаю, я сегодня       Лайт когда-нибудь напивался?       Или если бы Кира уничтожил всех убийц и насильников, а после них переключился на наркоторговцев, а затем — на воров, а затем — на налоговых мошенников, а потом дальше дальше по пищевой цепочке до тех, кто выбрасывает окурки на обочину, он дошёл бы до себя самого и преклонил колени.       Мир создан по образу и подобию.       Если бы Лайт не был Кирой, он бы всё равно стал полицейским — достойным голосового фильтра, заставки и псевдонима. И они бы всё равно встретились, потому что это зеркало маловато для них двоих. Вряд ли мир без Киры был бы настолько плох, что он вышиб бы себе мозги.       Надо же. У него тоже обычные.       — А ты чего ждал? — отвечает Лайт. — Ты сам стоял под дождём.       — Ты прав. Прости.       Чего ты ждал, прикоснувшись к богу       cмерти       Лайт трёт волосы — напоказ, потому что он всё делает напоказ — старательно, как кот, который вылизывается после того, как его потрогали. Здесь очень тихо. Только шаги, и влажное полотенце в руках отдаёт сыростью общественных раздевалок.       — Что ты делаешь?       Лайт не отнимает ногу, хотя выражение лица искреннее. Как у того Лайта — того из наручников. Значит, их обоих всё ещё можно удивить.       — Я помогу тебе. Раз ты всё равно занят тем же.       — Не стоит.       — Зато так я смогу искупить свои грехи. Я могу даже сделать тебе массаж. У меня неплохо получается.       Лайт раздражён — это ведь игра, причём её переносили несколько раз, а затем останавливали, чтобы снять штрафные очки, и напряжение в финале смазано дополнительным временем и дождём, — но он соглашается.       Здесь сухо и светло — тихо, как в часовне. Он бывал в таких. Там пахнет свечками и ладаном, и светлячковая пыль собирается под потолком, как туман. Там принимают причастие. Там играют свадьбы и проводят похороны, хотя он всегда считал, что люди должны исчезать, когда гаснет свет.       Тёплая рука Ватари в его ладони.       Его ведь готовили для великих вещей. Те, кто верил, что необязательно быть убийцей, чтобы изменить мир.       — Эй! — Лайт дёргается.       — Ты привыкнешь.       Их кожа — одного оттенка на палитре. В мире шинигами, наверное, солнце такого цвета или яблоки такие на вкус. Это не тот вопрос, который его заботит.       Если бы Лайт — тот Лайт, из наручников — увидел себя сейчас, он бы согласился на силу Киры? Разрушить свою жизнь — рано или поздно — и жизнь своей семьи, людей, для которых он хотел построить справедливый мир, ради       эго?       справедливости?       поклонения. Как будто он вошёл в часовню и решил, что ничем не хуже ни выдуманных, ни настоящих богов.       Как и он вложил бы в руку Ватари свою ладонь.       Лайт касается полотенцем его волос — пара холодных капель на ступне, и он почти смахивает их, но       — У тебя мокрые волосы.       — Прости.       Его убийца — единственный, кто смог стать его другом.       Игра почти окончена. Он принимает следующий бросок, чтобы никого не огорчать. Чтобы они не заметили, что он перестал драться. Наверное, Лайт — тот Лайт — потряс бы его за плечи и       врезал бы       прошипел бы сквозь зубы.       Сыграй грязно. Уйди в защиту. Сдайся ему в конце концов, чтобы выиграть время. Делай. Делай что-нибудь.       Не страшно. Я хорошо играл.       Никто не станет плакать. Что может быть лучше смерти от воли того, кто попрощался со своей жизнью, чтобы отнять твою? Это почти близость. Он никогда не нравился девушкам — тем более юношам, — и всё же. Как мало места займёт подружка или жена в тех вышибленных на стенку мозгах.       Он всё ещё держит ступню Лайта — до сих пор стылую после мокрых ботинок. Можно больше не притворяться.       Мы одни.       Тут играют свадьбы и проводят похороны.       Нужно было спросить у Рэм, куда он отправится после смерти, но незачем портить себе сюрприз.       Нужно было спросить, куда отправится Лайт.       — Будет одиноко, да?