Luxuria

Гавриил всегда воспринимал это как бой. Вечную борьбу: за главенство, за взгляды, за справедливость. В ход не вступали ни клинки, ни мечи, ни ружья, и всё же это было ничем иным. Придавливая под собой Короля Миноса, он чувствовал, что, как праведная рука Господа, он имел на это полное право. Позволяя же взобраться на себя, он становился уязвим к инакомыслию, которое ему неустанно шептали в коротких перерывах между фрикциями. С жаром, расстановкой. Возможно, Гавриил был слишком самонадеян, взяв на себя такую ношу. Истязать самого правителя Похоти, да это даже звучит смешно. А какими методами? Недостойно. Еретически. Но с каждым своим визитом всё больше ему желалось следующей встречи. За грудной клеткой почти физически ныло, когда объятия, близкие и жаркие, размыкались. Когда всё было кончено. Когда пот остывал на коже, когда шипение, восхваляющее, пусть и лестное, смолкало. Когда же Отец ушёл со своего небесного трона, это стало почти единственным, что спасло от помутнения рассудка. По крайней мере, замедлило процесс. Наиболее приближенный, любимый Богом, Гавриил находил всё больше утешения в этом грехе. Всё больше прислушивался к речам, что то, чем они занимались, и вовсе было не пороком. Ведь Всевышний однажды сказал: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Впервые за тысячелетия своего существования Гавриил отпустил ситуацию, позволил главенствовать над собой кому-то, отлученному от Небес. Первая проигранная битва. Бог ему судья. Но Бога более не было. Оставалось лишь довольствоваться аналогом адского разлива. —…слышишь? Гавриил взволнованно заклохтал, когда ему зарылись по основания лопаточных перьев, а последующий за хваткой рывок выбил из него грудное стенание. Вся синь разом схлынула с оперения, размылась в нежно-розовый. Столь компрометирующий рефлекс. Он запрокинул руки, чтобы не потерять в устойчивости: секс оказался не менее энергозатратным действием, чем тренировки. Лишние травмы ни к чему. Обод нимба размылся, стоило Миносу прижаться безликим лицом к стыку плеча и шеи. Он продолжал говорить, и теперь Гавриил мог слышать его отчетливо: — Сегодня ты молчалив более обычного. Ты чем-то встревожен? Может, что-то не так? Секунду. Дайте сообразить. Он был забит двумя членами под завязку, вытрахан уже несколько раз до ноющего приятного чувства в низу живота и едва ли мог сжать мышцы. Обоих своих углублений. Что вообще может быть не так при таком раскладе? — Вовсе нет, — в заключение мыслей ответил Гавриил. — Размышляю. Держащиеся за талию ладони сместились, перетекли вперёд, обхватывая одной пятерней его возбуждённый член, второй — по кругу поглаживая полоску прямых мышц живота. Вместе с тем произошло и снижение темпа — Минос замедлился, наполняя Гавриила теперь ленно, размеренно. Покидая лоно на мизерные сантиметры, чтобы мгновением позже снова войти полностью. — О чём? О многом. Мало ли тем для дум может быть у архангела? Но, справедливости ради, явно не таких, о которых думалось сейчас. Гавриил многое слышал о празднествах тела, происходящих за закрытыми дверьми за́мка правителя слоя Похоти. Добродетели, ранее бывшие смертными, то и дело тут и там шептались об этом, стыдливо прикрываясь крыльями: мол, там грешники сбивались в кучи и могли удовлетворять друг друга без перебоя на воду и сон неделями напролёт. Питались они лишь энергией тел, сладострастием и безграничной любовью их Короля. Никакая то была не любовь, настояли, однако, они. Это лишь Похоть, выедающая разум из их бренных оболочек. И Он — корень всего греха, Змий, искушающий отчаявшиеся души в Адской агонии. Это не было секретом, что простыни в покоях Миноса теплели не только с ним. Гавриил мог присутствовать вечером, а уже следующим утром до пробуждения Короля пропасть на неопределённый срок. Его обязывал долг. Даже с корректировками в расписании патрулей, он не мог позволить себе сбиться с курса надолго. Ему также было необходимо в последствие замаливать их ночи, разбивая колени в кровь молитвами. Лишь бы не обнаружить копоти порока в оперении и бледности нимба. Однако ж… Слова были сказаны первее, чем Гавриил смог полноценно взвесить их: — Скажи, что среди всех, я остаюсь для тебя особенным. Я молю об этом. Остановка. Гортань задрожала, когда Гавриил издал требовательный звук, больше всего схожий со скулежом. Отвергнутое, несчастное создание. Рана покинутости оставалась в нём слишком глубокой, а он лишь решил, что так сумеет её заживить. Заштопать. — Я люблю всех моих подданных, — прошептали ему. Гавриил с рыком разочарования двинул бёдрами, возобновляя толчки. Ужесточая темп, контролируя угол. Распахнутые крылья с отчаянием хлопнули. Расточительство и не более того. Подданные смотрели ему в рот, но разве это сравнимо с ангельским благословением? Риторический вопрос. Прежде, чем мысли перетекли в колкие слова, он потерянно всхлипнул от неожиданной боли, уколовшей у загривка. Дыхание, спустя пару жадных вдохов, сбилось, пошло рябью; совсем скоро архангел обнаружил, что не мог больше продохнуть: грудь ходила ходуном от мелких глотков, но кислород не поступал. Это не было проблемой для бессмертного существа его рода, но всё же приносило дискомфорт на физическом уровне. Всё постепенно плыло, закручивалось в вихрь помутнения. Запрокинув голову и ощущая затылком тепло сильного плеча, Гавриил следил за тем, как поднимаются к куполу потолка клубы дыма от зажженных благовоний, как орнамент стен движется, как сечения колонн танцуют, причудливо змеятся. Бедра обессиленно раздвинулись, и в него скользнули по основания с влажным чавканьем лона. Наполненность до отметки «невыносимо», до тяжести в низу живота, развернувшейся перекрученным узлом. Свернув ребристые стенки на плотно прижатых друг к другу внутри членах, он не оставил ни себе, ни Миносу шанса: по лядвеям заструились причудливые дороги из предэякулята и крови, повторяя изгибы золотых узоров. Хорошо. Убийственно хорошо. Змеи, вечные спутники Короля, зашипели, с благоговением принимаясь жалить клыками и щекотать языками эбонитовую кожу. Убирать беспорядок. Их яд, однако, не мог быть столь сильным. — Я покажу тебе, — тихо раздалось со спины, пока немели мышцы. Его коснулись, оплетая. Сдавливая в крепких объятиях, по своему не лишённых нежности. — Все эти бесчисленные предложения, то, как ты мокнешь с одних мыслей об этом, — не думай, что они избегали моего внимания. Гавриил солгал бы, не подтвердив этих слов. Непозволительна даже та ложь, что не несёт за собой вреда. Заповеди веры не оставляли ему и крохотного шанса. Звон сабатонов привлёк всеобщее внимание. Распахнутая мгновением ранее дверь, обличающая их деяния, не возымела такого эффекта. Возникший здесь, чтобы предать грешников каре по повелению Совета (скорее, разворошить змеиное гнездо, как думалось Гавриилу), он неожиданно стушевался. Замершие друг на друге, друг под другом и рядом друг с другом оболочки отмерли, как ожившие скульптуры, и осторожно ссадились, чтобы двинуться навстречу ему. Их, кажется, не так уж и пугало присутствие архангела высшего порядка в комнате, полной блуда и разврата; несколько из них, правда, осмелело лишь после кивка и жеста рукой от возлежащего на софе поодаль Миноса. Он даже позволил тем, кто уже делил ложе с ним, присоединиться к остальным. Вот уж щедрость. Оболочки протянули руки, и Гавриил не нашёл в себе сил оттолкнуть их. Минос любил их. Любил и его. Справедливость и Великолепие жгло долгом бедра сквозь материал ножен, но даже их зов не добавлял уверенности. Это сомнение, нежелание причинять бессмысленную боль, — могло ли оно быть тем, что испытывал Отец в отношении своего маленького людского эксперимента? Хотя бы тенью этого чувства? Рук, начавших ласкать его, гладить и раздевать, было словно звёзд: бескрайнее количество, не счесть. Вот одни проворные пальцы зарылись в пух подкрылки, другая пятерня расстегнула боковые заклепки кирасы, чья-то ладонь сжалась на освобождённой от брони груди. Играючи пригладила сосок. Оболочки припадали к нему так, как до́лжно: с благоговением, одержимостью и бессилием перед существом небесного рода. Они обводили пальцами золотые узоры на торсе, разминали крепкие мышцы, слюнявили кожу в поверхностных поцелуях. В веренице событий Гавриил даже не заметил, как его разместили на мягком ложе, даже подходящем ему по размеру, значительно превосходящим над размерами грешников. Кто-то обхватил его снизу, сбив подол, и прежде чем Гавриил вскинулся, у него взяли в рот. Ловко обвели языком по длине. Бедра подались сами собой навстречу, забивая ствол глубже. Оболочка поперхнулась, зачавкала, пуская слюну, и он счёл достойным похвалы услышать свой приглушенный выдох. Под кожей рук распухли жилы от кайфа, и грешники принялись жаться к ним губами. Мышцы бугрились, вздрагивали, и грешники целовали и их. Шептали сладкие, складные вещи, — явное влияние Миноса на их коитусы. Оболочки Солдат, расположившиеся по бокам, методично занимались дальнейшим обнажением: с явным знанием они расправлялись с замка́ми, отстегивали с пояса ножны мечей и откладывали латы подальше. Кто-то мельком вложил пальцы в сердцевину его ладони, и Гавриил сжал их в волне наслаждения и мелкой благодарности: с каждым разом, как его головка скрывалась в ротовой полости, или член, весь мокрый и липкий от слюны и смазки, проворачивали в ладони, во всём теле волнообразно струился жар. Поглаживания по бедрам, которыми его также пытались успокаивать, когда архангел неосознанно вздрагивал от прикосновений к особенно чувствительным точкам, по факту только усиливали чувство пекла под кожей. Когда это плавящее чувство достигло пика, он слил оболочке прямо в рот, сипло ухая и откидывая голову. Член сильно дёргается, не падает, лишь немного обмякает, когда с него убирают руку. Пользуясь его положением, смягченным и уязвимым, Гавриила в несколько пар рук переворачивают сначала на бок, затем — на живот. За спиной слышен шёпот, но слов не разобрать. Совсем. Гавриил даже не пробует предпринять и попытки, если честно. Вместо этого, он постарался приподняться, и замер. Чья-то возбужденная плоть прижалась к внутренней стороне его бедра, приводя размякшие от оргазма мускулы в движение. Из подвздошья раздался глухой квохчущий звук, и всё же он прогнулся в пояснице. Подставился. Не воспротивился. Толчок выбил из его лёгких весь воздух. Его лоно беспроблемно приняло всю длину введённого члена, вымочило ствол в обильно истекающих по складкам соках, обожгло жаром возбужденных, уже готовых к проникновению ребристых стенок. В задранный подол юбки вцепились когтистой рукой, задавая темп. Амплитуда усилилась, неустойчивость давших слабину рук вынудила его завалиться вперёд с невнятным жалким вскриком. Крест лицевой части топфхельма разместился между нежных складок лона Бродяги, незаметно расположившейся спереди. Сместиться не позволили: притянули за златый лавр выше, к клитору, притираясь о золото. Пачкая святое распятие в терпко пахнущей смазке. Отец никогда не простит ему эти грехи. Фрикции, отрывистые и скорые, продолжали вколачивать Гавриила в мягкость постели под ним. Боже, мог ли он предполагать, что обычный грешник, бывший единожды не более чем среднестатистическим человеком, сможет так обращаться с ним, созданием Господни? Безумие. Нет, вовсе не оно. Бродяга выгнулась в оргазме, ослабляя хватку рук, и Гавриил поднял голову, оборачиваясь, чтобы встретиться лоб в лоб с фактом, что всё это время за ним наблюдали. Если долго смотреть в бездну — бездна обязательно взглянет на тебя в ответ. Король Минос беспрерывно смотрел на его. За рёбрами тонко, тягуче заныло, спускаясь в пах. Именем этому было Похоть. В шейку, глубоко внутри, ударило залпом горячей спермы, и Гавриил отвернулся, закрывшись крылом, как щитом от шквала пуль. Напускная невинность. Его запятнало с головы до ног этим пороком, и всё ещё он надеялся, что это было обратимо. Он грязно выругался сквозь зубы, только подтверждая своё понимание, перекатываясь к углу ложа. Садясь, чтобы перевести дух. Ему прикрыли спину, прижавшись, чтобы ненавязчиво продлить касание. Пальцы ног уязвлено поджались; с него стекало, проливаясь на пол. Громко, будто он побывал не под одним, а под рядом оболочек. Капля по капле. До моря без берегов, наравне с океаном Стикс. Они все потонут в этом, если не остановятся. С промедлением Гавриил осознал, что нет. Он никак не был связан с этим звуком. Тогда архангел обернулся, и его оперение вздыбилось от лопаток до кончиков маховых перьев: зажав между собой наподобие его давеча, несколько Солдат насиловали Шваль вблизи колонн, на весу. Несчастное создание было лишено зубов во имя беспрепятственности оральных утех: клыки россыпью покоились на земле. Он слышал, как оно захлёбывалось жалобным и слабым визгом-бульканьем: узкую глотку оттягивал член, загоняемый внутрь в безостановочном ритме. Весь лобок зверствующей оболочки был покрыт кровью. Это оно истекало так громко. На секунду по капле, тёмной и густой. Прежде чем ему удалось освободиться из плена навалившегося на спину тела, чтобы воспрепятствовать, Гавриила беспардонно схватили за лавры, вынуждая упасть обратно в постель и свесить голову с краю. Чей-то член нырнул в темноту под его подбородком; кадык оттянуло изнутри. Десятки глаз под топфхельмом закатились. Материализовавшееся из света копьё с тихим звоном рухнуло на пол. До слуха донесся и глухой звук падения, а затем тонкое нытье на одной ноте. По видимости, Шваль была освобождена. — Ничего ему не будет, — между толчками заверили Гавриила. Похлопали по стальной щеке. — У них заживает, как на дрожжах. Всё в порядке. Он дёрнулся, чтобы проследить за виновником обсуждений взглядом, и под новым углом член Схизма вошёл глубже. Глотка хлюпнула, прижимаясь склизкой стенкой слизистой по всему стволу. Но Гавриил всё же увидел, как Шваль затихарилась под софу Миноса. Всё в порядке. Теперь да. Схизм заклокотал, потом гортанно заскулил. Мутные дорожки жидкости стекли в ключичные ямки. От него отошли, и Гавриил вновь принял сидячее положение, отряхиваясь. Как же ему сейчас не хватало небесных горячих источников. Они отлично утоляли боль и загрязнения. В них его крестили при создании, в них он отдыхал после сражений, в них молился. Никогда, однако, Гавриил не позволял себе появляться там после встреч с Миносом. Когда он покинет эти спальни, его, как обычно, будут ждать только сводящие мышцы своим холодом и жесткостью воды Стикс. Такова была цена. — Помочь? Он обернулся, смотря на подошедших с сосудом и тканью грешников. По видимости, первой была та же Бродяга, что давеча седлала его лицо. Вторым же был Солдат, наверное, один из тех, что раздевали его. Архангел позволил им сесть по бокам от него. Исполинские крылья лениво расправились, накрывая обоих и одновременно с тем предоставляя больше доступа к его телу. В этом была прямая потребность. Он решил не противиться. В четыре руки они медленно очищали его от клейма блуда: пота и спермы. От вымоченных тряпок исходил дух ладана, и Гавриил про себя кисло усмехнулся. Какая нелепица. Погоня за церковностью в этом месте. Не насмешка ли это в лицо? Что-то произошло, когда они закончили. Опять. Архангел с усилием поднялся, дёрнув крыльями. За маховые перья потянули и пришлось освобождать их из плена пальцев рывком. Нет. Достаточно. — Тебе не нужно, — только было начал Солдат, но архангел остановил его речь жестом раскрытой ладони. Молчи. Грешник только тяжко вздохнул. Гавриил материализовался в толпе. Опустился на колени, рассматривая причину теперешнего переполоха: на полу лежала Бродяга, держа широко врозь согнутые в коленях ноги. Вместо плашки внутренних репродуктивных органов у неё зияло абсолютное ничего, а среди тазовых костей встряло адское ядро, которое обычно присутствовало в руках Церберов. Каким образом оно оказалось тут? Он протянул руку, коснулся его. Ладонь запузырилась ожогом. — Моё дитя, — тут же зарыдала она. — Предвестник Сына Божьего, спаси его! Мой драгоценный ребёнок! Гавриил обхватил сферу и поднял из развороченного чрева. Камень, раскалённый докрасна, с неохотой оторвался от расплавленных органов, покинул плоть. Какое облегчение, что грешники не были удостоены глаз. Взор полых глазниц был отрешён, равнодушен. Оболочка не обмолвилась больше ни единым словом. Дыхание успокоилось, грудь, к которой слепо жались пару Швалей, размеренно вздымалась. Ни одной мутной капли молозива. Беспокойство, впрочем, покинуло её. Она была пуста и спокойна. Об этом и были все эти наставления и предупреждения, наконец-то понял Гавриил, выпуская ядро. Всё, что происходило здесь, было блудом высшей концентрации, уподоблением животным в течку, тем, что не подобает человеку. Бездуховность. Деградация, прикрытая сказкой о любви. Не более того. Его потянули прочь небольшой группой, и всё повторилось вновь: втрахали в постель до всколоченных перьев, истощили взбухший член ртами, руками, лонами. Горло саднило от стонов; больше он даже не пытался заглушить себя. Грех похоти был неистощим, а такое существо, как архангел, могло подпитывать желание в заблудших душах хоть долгие месяца вперёд. Наполнив собой ещё несколько Бродяг и дождавшись, когда придавивший его сверху Солдат сползёт, Гавриил распластался по ложу, накрывшись крыльями, как коконом. Его попытались растормошить, погладив по вспревшим бокам, но, потерпев неудачу, оставили наконец в покое. Скребя кожаную обивку ногтями, он нащупал цепочку и прижал ко лбу распятие, сорванное с него ранее. Кажется, ещё в самом начале. Почти мгновенно зазвучала шёпотом слабая молитва, обращенная к Отцу. Услышь мя, Вседержитель. В руки твои предаю тело моё. Не оставь мене после падения в грех, что ослабил дух мой и отвёл от Тебя. Выведи меня из порока, укрепи меня в борьбе с искушениями плоти, сохрани мой свет, верни мою святость и чистоту, Отец! Да будет воля Твоя во всем, что делаю я. Ведь и являюсь таковой по сути своей. По звуку извне Гавриил отразил, что к нему подошли. Из прореди перьев он увидел склонившегося над ним Миноса. Ирония ли, что на его слова отклик нашёлся лишь у Отца Похоти: — Не страшись, Сын Господни, не таких ли мучений ты желал для каждого здешнего грешника? Не так ли описан мой грех в вашем писании? Это то, что ты действительно продолжаешь думать о нас на самом деле? Гавриил не нашёлся с ответом. Кажется, он и вовсе затаил дыхание, боясь спугнуть Короля. Но змеи не трусливые создания. Он протянул к Миносу руки, и тот откликнулся. На его коленях архангел нашёл спокойствие, искренность. Такие, от которых не спасут ни латы из ангельской стали, ни принципы веры. Гавриил жался к бледным бедрам, подставлялся под гладящую по загривку и плечам руку и уязвимо по-птенячьи пушил перья, лишь бы продлить ещё ненадолго эту негу. Его пальцы в ответной ласке скользнули под тогу, и Минос расположился на ложе, разрешил накрыть себя. Толчок внутрь него, жадный, нуждающийся, — самое говорящее, что может вообще существовать. Точка в их бесконечных беседах о грехах и божьих законах. Гавриил поддаёт бёдрами в быстром, диком темпе, словно боится не успеть. Вздрагивает от ощущения горячих рук на его груди. Она бухнет, ноет. Удивительно, как его возбужденные соски ещё не пробивают стигматы на ладонях Миноса. Гавриил проклинает Отца за то, что лишён рта. Ведь больше, чем кончить, в эту минуту ему хочется касаться: губами, языком, слизистой. Пробовать чужую слюну на вкус. У Миноса рта тоже нет. Только лицевая пропасть и, лишь изредка, векторные сгустки, недостаточно проворные и стойкие, чтобы не расползаться кляксами в попытке дотронуться. Это мучительно. Быть с ним — апогей мучений. Гавриил захлёбывается, едва различимо хныча, когда достигает пика. Услышь моё прощание, Боже. Прости мене. Вдохнув полные лёгкие воздуха, полного тяжестью смешавшихся запахов пота и соития, Гавриил раскашлялся до сипоты. Впадины зубов постепенно исчезали с кожи, исцелялись. К нему постепенно возвращался рассудок. Придержав за позолоченный подбородок, его ненастойчиво потянули в сторону, чтобы огладить по щеке. Белая ладонь согрелась под интенсивностью дыхания, вырывавшегося из фильтрационных отверстий шлема. Голова по-прежнему кружилась. Опустевшее лоно едва различимо поднывало от растянутости. — Ты ведь увидел, Ангел Божий? Ответь. Голова качнулась в утверждении, как у болванчика. Ещё немного, и отвалилась бы: держать её после оргазма и галлюциногирования прямо не представлялось возможным. Вообще. Он слепо прижался к стыку плеча и шеи Миноса, находя утешение в отзвуке ещё не успокоившегося пульса. — Хорошо же подумай о моем предложении, — с шипением на выдохе. — Твой приход будет тепло встречен. Возможно, таким предложениям следовало оставаться лишь возбуждающим шёпотом тет-а-тет. Со дня на день Совет собирался поручить ему что-то связанное с кругом Похоти. Предчувствие зародилось в нём совсем как тогда, когда Отец вызвал его, чтобы удостоить чести известить Марию. Гавриил предзнаменовал рождение и смерти. Всё, что имело значение в мировом порядке. Меньше всего ему хотелось привязываться к будущим мертвецам. Не сильнее, чем уже. И всё же это было ничем иным, чем боем. Где победители были предопределены задолго до. Но Гавриил не найдёт в себе сил поднять мечи, когда это будет требоваться. Он уже вкусил пропитанный ядом змия-искусителя запретный плод. Это конец. Для них обоих.