The Star children of Sand and Spirit

Фейд боялся спать дольше, чем того требовал его и без того строгий распорядок дня. Поскольку обычно его начинали мучить кошмары, и он сразу же проваливался в глубокий сон, как в трясину. Он боялся спать. Особенно сейчас. И дело было даже не в том, что в доме Харконненов приходилось жить, гуляя по лезвию ножа. Хотя как у наследника барона у него и были какие-то привилегии. — Боже мой. Иногда он очень хотел уснуть, но не мог и чувствовал себя особенно убито. Ему нравилось спать, не видя сновидений. Потому что в его случае они никогда не были приятными. Снова и снова ему приходилось возвращаться в прошлое. Видеть то, что он не должен был. С появлением Пола рядом, сны наконец прекратились. То есть, совсем. Фейд был рад этому затишью, пусть и временному. А потом они поругались. До криков и ругани, до битой посуды, до открытого объявления войны. Теперь Фейд не мог спать вообще, он боялся даже закрыть глаза, оставаясь в полнейшем одиночестве. Сейчас ему оставалось всего-ничего, только довести до конца упавшую экономику, что во времена дяди держалась исключительно за счёт гнёта людей. Фейд искренне старался, каждый день изводя себя, но в итоге в конце каждого же этого дня срывался по пустякам. — Как вы? На пороге его комнаты стоял Айзек Нейт. Темнокожий ментат высокого роста. Старый друг. В синих глазах ментата читалось откровенное сострадание, несмотря на то что его лицо всегда оставалось бесстрастным. — Может быть, вам всё же стоит немного поспать, господин? — Айзек… Все вокруг жаждут нашей смерти, как я могу спать в такое время? Голос Фейда звучал убито. Подавленно. Сломленно. Он уже не скрывал того, насколько он устал и отчаялся. Он мог скрыть это от кого угодно, но друг его знал слишком хорошо. И не только потому, что имел образование ментата. — Айзек… Фейд закрыл глаза, на его лице проступила боль. Он держался до последнего. Нейт повиновался немому приказу и присел рядом с господином, чтобы обнять его. Глаза Фейда наполнились слезами, которые ему было стыдно показывать. Он уткнулся носом в сильное плечо друга. Айзек как можно нежнее прижал его к себе и принялся поглаживать по спине, стараясь успокоить. Он не задавал вопросов, он не пытался сломать его в самый неподходящий момент. Он просто был рядом. — Спасибо… что ты всё ещё со мной. Айзек тихо посидел еще какое-то время и наконец поинтересовался, когда удостоверился, что барон уже немного пришёл в себя: — Быть может, вам всё же стоит хоть немного вздремнуть? На сегодня все дела сделаны, у рабочих выходной, а армия восстанавливается. Но если на нас нападут, мы будем в курсе. Я позабочусь об этом. Фейд тяжело вздохнул. — Знаешь, что… Ты прав. Я не смогу и дальше тянуть этот груз, если не отдохну нормально. А если нас прикончат, пока я сплю… Мне уже всё равно. Айзек помогает ему улечься в постель и остаётся рядом, чтобы Харконнен мог уснуть без лишних волнений — Всё будет хорошо. Когда Айзек уходит по делам, Фейд чувствует, что спокойствие так же постепенно покидает его. Чувство защищённости пропадает, и он вновь остаётся наедине со своими страхами. Вновь перед ним белая пустыня холода и боли. Внутри него всё замерзает, словно сливаясь с общей атмосферой его родной планеты. Холод, дикий холод пронизывает до костей, выжигает душу, уничтожает всё, что тебе дорого. Ледяной оскал жестокого духа зимы, красивого и бессердечного, какими всегда изображают Харконненов. В груди словно ничего уже не осталось, и лишь жалкие частицы когда-то любящего сердца превращаются в ледяные кристаллы. Может быть, его дядя не был таким уж ужасным? Может, он прошёл через то же самое и потому стал таким? Может, это просто его, Фейда, судьба? Страдать всю жизнь. Может быть, это судьба всех Харконненов? Может, Харконнены и должны проходить через весь этот ужас, чтобы продолжать быть холодными и жестокими, чтобы нести зло в этот мир. Пол его оставил, впрочем, заслуженно. Он сам во всём виноват, всё держал в себе и не был с ним достаточно честен. Да и Полу будет гораздо лучше без него. Ведь он тянет его на дно. В последнюю их встречу, Фейд кричал, что ему не нужна помощь, а после ещё полчаса безудержно рыдал, даже когда Пол уже ушёл. Он не пытался его вернуть, ему было уже всё равно. Сам ведь во всём был виноват. Атрейдеса он не винил ни в чём просто из-за собственной убеждённости в его исключительной правоте, ведь тот был мало того, что попросту сильнее, так ещё и являлся избранным по пророчеству. Нет, Фейду никогда с ним не сравниться. Даже близко. Ощущение опасности вновь принялось набирать угрожающий оборот. Он почувствовал, что нечто приближается откуда-то извне, словно бы почуяв его боль. Его всё ещё пугал этот таинственный незнакомец, но теперь он не боялся за Пола и был готов принять неизбежное. — Ну, вот, я здесь. Я больше не бегаю от тебя, — Фейду казалось, что его голос звучит еще тише, чем в реальном мире, и его могут не слышать. Но оно слышало. Сначала изображение холодного Ланкивейла померкло и исчезло совсем, оставив Фейда одного в полной темноте. Однако не успел он испугаться, как оказался в белом помещении какого-то медицинского заведения. Это было не похоже на что-то, что он привык видеть. Специализированные медицинские палаты на Каладане выглядели более умиротворяюще, а грубые операционные комнаты Гьеди Прайма были рассчитаны только на старого барона. Это место было насквозь пропитано каким-то странным чувством одиночества. Фейд прошёлся по коридору вперёд себя и отметил, что, несмотря на ухоженный вид помещения, в нём словно бы витает дух смерти. Значит, медицина здесь не такая уж и хорошая. И хоть антисанитарии он не заметил, всё же получил достаточно крепкое понимание того, что человеческая жизнь здесь ничего не стоит. В этом он убедился, когда прошёл чуть дальше. Ему уже успело показаться, что здесь никого нет, однако в одной из комнат обнаружилась операционная, в которой несколько учёных в сопровождении сестёр из Бене Гессерит, проводили какую-то операцию над мальчиком, привязанным к столу. Ребёнок был в сознании и, судя по всему, испытывал, сильнейшую боль. Он кричал и вырывался, но сёстры оставались бесстрастны. Даже когда у мальчика пошла кровь из носа, медики продолжили вкалывать в него препараты. За стеклом звука не было слышно, но Фейд как будто на себе ощутил боль ребёнка. Ему поплохело, и он отвернулся. Стоило бы вмешаться, но как только он вновь посмотрел в ту сторону, вновь увидел длинный больничный коридор. Он вновь продолжил идти вперед, молясь на то, что больше не увидит чего-то подобного. Он не увидел, зато услышал. Какой-то высокий звук, который постепенно перерос в пение. Фейд так и не смог определить, откуда он доносится, поскольку из-за того, что он находился во сне, звук, казалось, слышался отовсюду. Словно ребёнок пел, нет, напевал какую-то давно забытую мелодию. Поначалу звук был даже приятен, он раздавался отрывками, словно бы ребёнок играл в эхо в тоннеле. Однако в какой-то момент звук прекратился, и Фейд увидел перед собой помещение с капсулой, наполненной водой. Внутри неё находился какой-то ребёнок. К нему были подключены различные трубки, похоже, обеспечивающие его жизнедеятельность в воде. Фейд, будучи завороженным видом столь странного устройства, непонятно еще для каких целей, медленно подошёл к капсуле и, немного боязливо коснулся её рукой. Ребёнок внутри отреагировал и потянулся к нему, не раскрывая глаз. Мальчик тыкался лицом в стекло, словно пытаясь найти его. Он тянулся к нему, словно к родителю. К матери. Фейда такое поведение немного испугало, и он почти сразу же отдёрнул руку и сделал шаг назад. Ему стало как-то не по себе от происходящего. И вдруг ребёнок открыл глаза. Они были полностью синие, словно фременские “глаза ибада”, только как будто бы ещё синее, чем у них. Ребёнок выглядел неестественно, словно бы был не человеком, а чем-то абсолютно иным. — Мама… Фейд вопросительно вскинул брови. Разве он был похож на женщину? Может быть, он просто был первым, кого ребёнок увидел, и потому принял его за свою мать. Ему бы не хотелось, чтобы мальчик сделал какие-то неправильные выводы, и потому Харконнен решил покинуть странное место. Он развернулся и вдруг мир вокруг вновь погрузился во тьму, а он услышал тихий вой где-то там далеко, сопровождающийся звуком, похожим на бьющееся стекло. — Мама. Фейд оглянулся и увидел зависшего в воздухе юношу с бледной кожей и длинными черными волосами, сплетёнными в косичку. Кудрящиеся по краям волосы напомнили ему мягкие локоны Пола, как и бесстрастное выражение лица. Было в этом что-то до боли знакомое. А холодные и пронизывающие голубые глаза невольно напомнили ему собственное отражение, как и худощавое телосложение. На юноше было длинное белое одеяние, чем-то напоминающее больничную одежду, только длиннее. — Подожди… Ты, что, меня сейчас мамой назвал? Фейд всё ещё пытался осознать увиденное. Сёстры ордена, эксперименты над детьми, подозрительно похожий на них с Полом молодой человек… Ещё один дальний родственник, о котором они ничего не знали? Пока он думал, загадочный юноша опустился на один уровень с ним и подошёл ближе. Он оказался гораздо выше, чем Фейду казалось. Парень смотрел на него свысока, с отсутствием каких-либо эмоций на лице. Он склонил голову набок и коснулся рукой щеки Фейда, затем его рот приоткрылся, и он вновь произнёс: “мама” более спокойным тоном. — Я не твоя мама… Вместо ответа незнакомец обхватил его за талию и прижал к себе. Это всё было как-то неправильно. Разве так выражают любовь к матери? Однако по какой-то причине Фейд чувствовал себя даже слишком беспомощным, чтобы хоть как-то сопротивляться. А юноша между тем внимательно изучал его своим холодным взглядом. — Я вижу, отец оставил тебя, — глаза юноши сузились, словно бы его радовал этот факт. — Это хорошо. Он мне никогда не нравился. — Отпусти… Откуда ты знаешь? — Я всё знаю, мама. Незнакомец улыбнулся. Неестественно, словно бы он не знал, как это делается, и просто наклеил на себя маску. Фейд всё больше и больше чувствовал, что что-то не так. Он боялся, словно загнанный зверь. В нём не осталось ничего кроме страха. — Останься со мной, мама. Парень наклонился, и Фейд ощутил его дыхание на своём лице. — Подожди… Если… если всё действительно так, как ты говоришь, и я твоя “мама” … Ты не должен… Незнакомец только шире улыбнулся и поцеловал его. Он делал это в грубой, даже слегка болезненной манере, кусая губы и язык Фейда, не давая ему выбраться. При этом он делал это с особой страстью, и Фейд чувствовал себя так, словно его высасывали через рот. Наконец юноша отпустил его и Харконнен попытался спрятать лицо, чтобы не повторять этот опыт снова. — У меня вообще-то имя есть... Ну, конечно ты ведь не знаешь, — юноша вновь расплылся в жуткой улыбке. — Меня зовут Селестус. Он вновь попытался поцеловать Фейда, но тот отчаянно замотал головой и жалобно заскулил, когда парень попытался сделать это силой. Лицо Селестуса вновь стало бесстрастным, однако он не отпустил его. Вместо губ он теперь переключился на шею «матери» и принялся страстно ее целовать. Фейд тихо заплакал, чувствуя, что теряет контроль не только нед ситуацией, но и над своим телом. Словно бы незнакомец околдовывал его своими запретными прикосновениями. Это было ужасно. Фейд проснулся с криком, застывшим на губах. Придя в себя, он обнаружил, что его постель залита чужой кровью, а он полностью обнажён. Последнее, что он запомнил во сне, это то, как Селестус пытался взять его силой и целовал его ноги. Следы от его укусов и засосов остались на коже Фейда, что напугало его гораздо сильнее. На глаза снова выступили слёзы, он почувствовал себя разбитым и ничтожным. Он открыл рот и закричал. *** Пол смотрел на то, как всё, что ему дорого, разрушается, погибает, сгнивает заживо под влиянием силы извне. Все вероятные и нет события вертелись перед его взором, словно в водовороте из песка. Что-то, что было за гранью его понимания, стояло за всем этим. Оно возвышалось там, за горизонтом его сознания. И росло. Увеличивалось в размерах. Набирало силу. Ждало. Он редко видел сны, не являющиеся предсказаниями. Чаще всего ему или не снились сны или он видел краткую версию того, что должно произойти, и чаще всего наблюдал со стороны, не чувствуя собственного тела. Но он был собой, в каком-то иллюзорном мире и видел все грядущие и произошедшие события так, словно бы кто-то их ему показывал. — Ты никчёмен, отец. Холодный голос, звучащий словно бы внутри головы, чем-то напоминающий суровую мерзлоту Фейда. Некое злое порождение их совместных ночей, словно бы ответная реакция вселенной на их любовь, не совсем ребенок, скорее какое-то слияние их душ. Пол читал по знакам, проводил параллели и ужасался тому, что приходило ему в голову. Ему незнакомец почти не показывался, наверное, были какие-то причины, поэтому некоторые вещи мессия почерпнул непосредственно из их странного однобокого общения. Странный голос пытался заставить его испугаться собственной судьбы, предстоящих исходов, того, что произошло, и больше всего того, что об этом знает не только он один. Однако Пол достаточно быстро догадался об этом, ведь его сознание уже находилось на той стадии развития, когда банальные людские страхи его не волновали от слова совсем. Вода Жизни и испытания сделали свое дело, и теперь он был тоже кем-то иным. Пол чувствовал страх по ту сторону. Злой, полный ненависти и бессильной ярости. Нечто было недовольно тем, что он уже не реагирует на его манипуляции со сном. — Думаешь, ты такой всесильный и всезнающий? Теперь видения сменяются на гораздо более неприятные. Пол не может отвести от них взгляд и чувствует, как что-то разбивается внутри него. Если бы он сейчас не спал, может быть, смог бы закрыть глаза, но здесь какая-то неведомая сила сковала его тело, не давая отвести взгляд от ужасающих картин возможного будущего. И уже свершившегося прошлого. Некто показывает ему как умирает его отец, как может погибнуть его мать с ещё не рожденным ребёнком внутри. Это убивает его в какой-то мере. Какую-то часть его души. Но он остаётся бесстрастным. — А что насчёт твоих собственных действий? Ты ведь знаешь, что ему и так много досталось, пока ты на всём готовеньком… Тоже мне, герой. Теперь Пол видит перед собой испуганного и полностью разбитого Фейда. Человека со сломленной судьбой, со связанными с самого начала руками, который изо всех сил пытался сделать все правильно, но всегда совершал ошибки. Всегда всё брал на себя, тащил на себе такую огромную ответственность и просто не всегда мог сказать «нет» кому-либо, особенно своему возлюбленному. Пол, как его защитник и рыцарь, должен был помогать ему. Однако он своими собственными руками сломал то, что поклялся оберегать. Видеть слёзы Фейда для него невыносимо, но он продолжает держаться. Даже когда нечто в порыве ярости принимается показывать ему видения возможных ужасных смертей Фейда, от рук самого Пола в том числе, он остается непоколебим. — Ты просто омерзителен, отец. Когда Пол понимает, что незнакомцу больше нечем его шокировать, он наконец делает то, что должен был сделать раньше, но дожидался нужного момента. Он погружается глубже в сон, проникая дальше, во владения загадочного «принца кошмаров». Он ломает барьер, стоящий между ними, и видит перед собой парящего в воздухе высокого юношу с длинной косой. Внимательный взгляд сразу же выхватывает из общей картины самое интересное: между кончиками волос внизу косы колеблются почти невидные бледноватые отростки, похожие на нервы. Этим можно будет воспользоваться в будущем. — А что насчёт тебя? — подаёт голос Пол, не спуская глаз с длинноволосого юноши. – Чем ты думаешь занимаешься, пытаясь достучаться до меня? — И даже не думай сравнивать нас! – шипит незнакомец. — Сам-то ты только говоришь, что «борешься со своей судьбой», а на самом деле просто выстраиваешь все происходящие события в свою пользу! — Разве это так плохо? — внезапно голос мессии изменяется. Он звучит более угрожающе. — Человеку свойственно выбирать наиболее лёгкий путь. А раз уж мне уготована судьба вести людей к свету в смутное время… — Не тебе решать, как пойдёт судьба человечества! Как будто какой-то человек способен на это. Тем более, с твоими-то методами! Ты ужасный мессия! Фремены ошибались в твоей избранности! Ты не герой! Ты чудовище! — О, так ты видел, к чему приведут мои выборы в будущем? – губы МуадДиба растянулись в широкой улыбке. – И какое же это имеет в общем счёте значение? Человечество вырождается! Ему нужна встряска! Нужно очистить его от скверны, таким способом, который лично удобен мне! Геноцид – единственный выход! Окружающее пространство содрогается от столкновения двух могущественных сил извне. Юноша широко раскрывает глаза и подаётся назад, но уже поздно: он уже показал свою уязвимость. Его собственный мир становится его же ловушкой. Пол открывает рот и произносит всего одно слово, которое приводит в хаос окружающий его сон. Разбивается идеальный сосуд «принца». Его тело молодого юноши трескается, а на лице читается искренний страх. С громким звоном осколки разлетаются во все стороны. — Ты думаешь, я не знаю о прошлом? Да, что ж, до какого-то момента у меня не будет этих знаний. Но я уже знаю, когда и где их получу. От меня лишь требуется выбрать, как мне лучше всего это сделать. Я сам выстраиваю свою судьбу, и мне плевать на то, что скажут другие. Потому что они будут думать, что это был единственный путь. Они все заслужили это. Их ограниченность в развитии и то, что они не могут знать чего-то, что знаю я, только играет мне на руку. Без особых усилий мессия ломает очередной барьер, приближаясь к концу. Существо задушенно кричит, извивается, как червяк под ногами. Пол с удовольствием срывает покровы сна, чтобы увидеть настоящего виновника торжества. Им оказывается маленький испуганный мальчишка, лет двенадцати, может, чуть старше. Бедняга, похоже, не знает, с кем связался. МуадДиб видел и делал многое. Даже эта жизнь для него уже почти полностью изучена, поэтому новые, совершенно не вписывающиеся в уже устоявшийся уклад его истории, всего были для него интересны. — Что? Уже и слова сказать не можешь, букашка? Мальчик не может пошевелиться от страха, его всего колотит, а на глаза наворачиваются слёзы. Посмотреть, что он такое и как он такой появился, будет гораздо интереснее обычного разговора. Пол делает шаг ближе, внезапно оказываясь совсем рядом с ребёнком, и внезапно хватает его за голову. — Гораздо интереснее, чем я предполагал. *** Сегодня испытуемый кричал громче обычного. Сёстры ордена, ответственные за эксперимент, бегали туда-сюда, не зная, что можно предпринять. Экспериментальный образец сходил с ума, рвался и метался в своей капсуле, сорвал с себя все трубочки и что-то выкрикивал. Похоже, он был чем-то очень сильно напуган и всё время твердил, что кто-то «пытается пробраться в его разум». Он сопротивлялся до последнего. *** — Я смотрю, ты так же доводил и Фейда. Чем ты в таком случае лучше меня, маленький заморыш? Очередной хруст и разрушение защитного барьера. Пол с упоением насиловал неокрепший мозг своего — в каком-то смысле — сына. Ему нравилось осознавать то, что даже так он превосходит нечто, что должно было заменить его. Мессия запускал руки в самые потаённые страхи и воспоминания мальчишки, чтобы причинить ему как можно больше боли. Его забавляли любые попытки сопротивления, которые он с не меньшим удовольствием пресекал на корню, причиняя еще больше боли, ходя по чужому разуму, как по своему собственному. Его целью было сломать ребёнка окончательно. — Тебя создал орден Бене Гессерит, чтобы иметь оружие против меня? Звучит как шутка. Быть может, на первую версию меня это бы сработало… Пол проходит мимо распростёртого тела мальчика и наступает ему на пальцы, с улыбкой отмечая, что сынок всё ещё сопротивляется, стараясь не показать свою слабость. — Знаешь, какое испытание должен пройти избранный? Знаешь про коробку с «сюрпризом»? Тебе сёстры не показывали? Мессия касается косички мальчика у самых кончиков — тот вздрагивает всем телом. — Обычно проверяют рукой, но в твоём случае гораздо лучше будет вот этим местом. Селестус не смотрит, что вытворяет отец с его волосами, и очень зря, потому что не понимает откуда вдруг взялась боль, охватившая все его тело. Его трясёт, словно в припадке, из горла вырываются нечленораздельные крики, а из глаз текут потоки слёз. Он тянет свои волосы назад, хочет прекратить это мучение, но Пол не выпускает из рук его косу. — Докажи, что ты не животное, сопляк. — Боль… Больно! Больно! — Докажи, что ты достоин хотя бы зваться моим сыном, ничтожество. Селестус стискивает зубы, стараясь контролировать свои эмоции. Он может, но боль, пронизывающая его тело настолько сильна, что буквально выжигает его мозги. Нервные окончания в волосах делают кончики его волос самым уязвимым местом. В конце концов мальчик перестаёт издавать какие-либо звуки, хотя его тело всё ещё содрогается от вспышек боли, похожих на разряды тока. Пол выпускает из рук волосы ребёнка. И почти сразу же чувствует чье-то присутствие. — Надо же… — он с улыбкой поворачивается к Фейду, стоящему поодаль и виновато улыбается. — Ничего не говори, – хриплым голосом отвечает рыжий, глядя на него полными ужаса глазами. – И лучше не возвращайся. Пол ничего не говорит, закрывает глаза и просыпается. Он не чувствует особой вины за то, что сотворил, но какое-то чувство неправильности по отношению к Харконнену у него есть. Надо бы все-таки сходить и извиниться. В этом временном промежутке он действительно чувствовал, что его тянет к чему-то, что ему очень дорого. Проникаясь Фейдом всё больше и больше, даже хладнокровный мессия понимал, что оставить теперь он его тоже не может. И вообще уже пора бы раскрыть все карты. Довольно он дурачка играл. — Уходи, — всё с той же холодной затравленностью, Фейд встречает его на Гьеди Прайм. Он по-прежнему сдержан и собран, словно бы ничего не произошло, но Пол видит его состояние, слышит его хриплый голос и знает, что всё не так, как раньше. — Я не желаю тебя видеть. Пол кивает, вздыхает, но остаётся на месте. — Знаешь, я хотел тебе кое-что сказать… — Тебе не нужно ничего говорить. — Фейд, послушай, я должен был сказать тебе это раньше, но говорю сейчас. Я не просто предвижу будущее, я знаю его полностью. Он выжидает немного, прежде чем продолжить. — И эта моя жизнь далеко не первая. Я уже проходил этот путь много раз, но именно в этом времени я решил выбрать тебя, а не Чани или Ирулан. И я не жалею об этом. Чани я бы не смог уберечь, Ирулан бы сошла с ума окончательно, если бы я ответил ей взаимностью, но ты, ты поражаешь меня до сих пор. Ты гораздо лучше, чем то, как о тебе думают. И в этот раз я бы хотел, чтобы все это знали. — И это после того, как ты почти прикончил нашего сына? Который не виноват в том, что одержимые старухи из Ордена захотели себе ручного бога? — Я готов с ним помириться. Знаешь, его я тоже впервые вижу и было бы интересно узнать, на что он способен. А провёл я ему эту шокотерапию для того, чтобы он больше не мучил тебя кошмарами. — Кошмары меня и без него мучили… А знаешь, что бывает с детьми, перенёсшими психологическую травму в детстве? — Мы ему поможем, я обещаю, — Пол берёт руку Фейда и целует тыльную сторону его ладони. – Мы заберём его из того ужасного места. Мы станем ему хорошими родителями. Я помогу тебе и ему. — Себе помоги… — Я правда больше не буду, — Пол целует его запястье. — Клянусь… — Ладно.