Плюшевый лис

Эндрю не любил чердаки. В них всегда пахло пылью, мышами и чёртовыми воспоминания, от которых так и хотелось чихать или напиться. Но дождь хлестал по крыше с такой яростью, что оставалось либо сидеть внизу и слушать, как он льёт сквозь щели в окнах, либо лезть наверх и наконец починить долбаный протекающий угол. Фонарь, зажатый в зубах, тускло освещал старые коробки и паутину, натянутую между балками, как сеть. Эндрю уже почти решил, что ничего полезного тут нет, когда его взгляд зацепился за нечто яркое среди этого хлама. Нечего маленькое и рыжее цвета. Эндрю потянулся и вытащил его наружу — плюшевая лиса, потрёпанная, но на удивительно целая. Не та, что валяется в каждой детской, — эта выглядела старой. Не ветхой, а именно древней, как артефакт из какого-нибудь проклятого сундука. Он провёл пальцами по искусственному меху. Мягкий и теплый? Он почти как живой. Эндрю уже собирался бросить находку обратно, но что-то в её лице — хоть и шитом из ткани — заставило его задержать взгляд. Эндрю поднял игрушку на уровне глаз, хмурясь, и внимательно уставился в круглые стеклянные голубые глаза. Странные они были. Слишком глубокие, с каким-то отблеском. — Красавец, — пробормотал он с усмешкой. — Ты, видимо, жил в сказке. И в этот момент он услышал: — У тебя очень красивые глаза. Голос был еле тихим, как мимолётным дыханием сквозняка или шёпот под одеялом, почти неслышный и несуществующий. Эндрю дёрнулся, приподнял одну бровь и вытянул лиса в руках. — Что за чёрт? Он провёл пальцем по плюшевой морде. Молчит. Конечно, молчит — это же игрушка. Наверное, показалось. Наверное. Но когда он снова посмотрел в глаза лиса, те сверкнули — а живым. Он уже собирался отложить странную находку, как снова еле-еле будто сквозь сон, услышал: — Ты бы и сам жил в сказке. Эндрю замер. Не моргая и не дыша, он уставился на морду лиса, в попытке разглядеть шевелились ли её швы. — Игрушка умеет разговаривать?.. — вырвалось у него почти шёпотом. Это было глупо и абсурдно. Эндрю остался один в старом доме, который он купил для себя. Несомненно дом требовал ремонт. Он снова уставился в глаза лиса. Там по-прежнему плескалось что-то живое, но не игривое, не милое, как у детских игрушек. Скорее выжидающее. И всё же Эндрю усмехнулся, пытаясь сбить с себя наваждение. — Красавица и Чудовище, да? — сказал он, крутя игрушку в руках. — Или там… лягушка, которую надо поцеловать? — Они полюбили друг друга, — отозвался лис тихо. — В конце. Эндрю вздрогнул, сердце дернулось где-то в горле. Он резко опустил лиса, держа его на вытянутых руках, будто тот мог укусить. — Сука… — прошептал он, не то в испуге, не то в раздражении. — Это, блядь, шутка? Глаза метнулись в сторону потолка, будто он ожидал, что прямо сейчас оттуда скатится брат, ухмыляясь и хлопая себя по коленкам от смеха. "Эндрю, ты что, поверил, что плюшевая зверушка с тобой заговорила? — мог бы сказать Аарон с той своей насмешливой интонацией. — Может, тебе отдохнуть пора?" Сцепив зубы. — Очень смешно, — процедил Эндрю с презрением, закатывая глаза. — Аарон, если это твой способ разыграть меня — поздравляю, почти сработало. Он хмыкнул, отвернулся, будто хотел выбросить игрушку прочь. Но руки не слушались. Лис по-прежнему лежал в его ладонях — тёплый, будто хранил в себе чьё-то дыхание. И тогда — может, назло брату, может, чтобы окончательно убедиться, что он не сходит с ума — Эндрю поднёс игрушку к лицу, зажмурился и чмокнул её в нос. Мир, кажется, замер. На миг, между его ладонями вспыхнуло тепло. Не жар, не огонь. А будто он держал рассвет — нежный, живой, трепещущий. Эндрю ахнул, разжал пальцы и отшатнулся, но было уже поздно. Плюшевая шкурка словно растворилась в воздухе, исчезнув без следа, будто её не было вовсе. На её месте теперь было настоящее тело — живое, тёплое, прилегающее к нему, наполненное тихим дыханием, словно пробуждающееся из долгого сна. Эндрю застыл, расширенными глазами уставился в лицо парня, что теперь нависал над ним. Чужая нога оказалось между бедер Эндрю. Рыжие волосы были чуть растрёпаны, щёки усыпаны веснушками, губы тронуты мягкой, осторожной усмешкой. А глаза… До кристально чистыми. И эти губы, эти чужие и красноватые губы вдруг коснулись его снова. На этот раз — по-настоящему. Никакого "чмока", никакой детской невинности. Лёгкое, почти игривое касание сначала, а потом нарастающее давление. Парень приблизился и кречпе прижимаясь, и Эндрю понял: целуют его. Не он целует. Это не он решает, как. Парень взял поцелуй себе. Губы двигались медленно, мягко, но с уверенностью. Будто знал, куда нажать, как склонить его голову, чтобы добиться правильного угла. Один из пальцев коснулся линии челюсти Миньярда — почти ласково. Язык скользнул по нижней губе, тепло, влажно, дразняще. Эндрю не сопротивлялся. Он не мог. И не хотел. Тело обмякло. В голове — пустота, в груди — будто вспыхнуло что-то странное. Эндрю забыл как дышать и не знал, почему это так хорошо. Почему этот поцелуй с кем-то, кто ещё минуту назад был игрушкой, казался самым настоящим из всех? Язык скользнул внутрь ненавязчиво, как у опытного вора, крадущего не вещи, а дыхание. Он чувствовал, как ладони прижимаются к его спине, как всё внутри него выворачивается наружу, как будто он впервые позволил себе быть желанным. Только поцелуй. Только губы. Существовал только этот миг, в котором исчезал весь остальной мир. Незнакомец, который настойчивый, вписать вписать в губы Эндрю всё: благодарность, жажду, вечную тоску. Он не торопился. Дразня, чуть отстраняясь, чтобы тут же вернуться. И Эндрю, сдавшийся, обманутый собственным телом, поддался. Неосознанно, будто сам не заметил, как руки поднялись. Одна — на плечо, вторая — в волосы. Он зарывался и оттягивал в мягкие шелковистые пряди. Они пахли не пылью, не дождём, а лесом. Его пальцы сжались. Эндрю притянул парня ближе, и этого хватило чтобы тот застонал в губы, приглушённо. Этот звук пронзил всё его тело, будто ток. Он не думал. Только чувствовал теплое дыхание на щеке и хрупкое волшебство между ними. Но затем парень начал отстраняться. Не резко. Почти с сожалением. Поцелуй оборвался. Их лбы всё ещё соприкасались, Эндрю спустя пару мгновений и пульсов в ушах заметил, что так не отпустил его волосы. Мир вернулся. Но не тот, что был до этого. Парень открыл глаза перед и улыбнулся. — Ну что, принц? — прошептал он. Эндрю тяжело сглотнул. Пытаясь отдышаться, щеки все ещё горели от стыда, но воздух всё ещё дрожал в лёгких. — Это... это не по-настоящему, — выдавил Миньярд. Голос хрипел. — Галлюцинация. Сон, может даже переутомление или, чёрт, отравление запахом плесени. Он быстро отдёрнул руки, будто обжёгся, и уселся чуть дальше, стараясь не смотреть на обнажённую грудь, бледную кожу, усыпанную шрамами и веснушками. И всё же, украдкой ему удалось это сделать. Лис наклонил голову набок, всё ещё улыбаясь. Он уселся на пол и подтянул колени, обвил их руками и, будто невзначай, проговорил: — Если это сон, ты удивительно хорошо целуешься во сне. Или тебе часто снятся такие сцены? У Эндрю дёрнулся уголок рта. Потом второй. Потом он сжал челюсть, резко отвёл взгляд, но это не спасло его. Щёки вспыхнули ещё ярче. Он почувствовал, как предательски горячо горит кожа под глазами и на шее. — Заткнись, — буркнул Эндрю, но голос подвёл: не было в нём ни угрозы, ни злости. Только смущение. А незнакомец, как ни в чём не бывало, добавил: — Знаешь, если это сон, я бы хотел остаться тут подольше. Очень уютно. Особенно губами. Эндрю фыркнул, отвернулся, прикрывая лицо рукой, и выругался себе под нос. Мир по-прежнему был странным, непонятным, но, кажется, он уже не был против остаться в нём ещё немного.