Учебная нагрузка

Первого сентября зарядил ливень. Холодный и хлёсткий, словно на дворе не бабье лето, а середина октября. Небо уже несколько дней громыхало и хмурилось, но дождя ещё вчера не было в прогнозе. Он застал Марию Генриховну по дороге на работу. Зонт она, конечно же, не взяла. Места для парковки у входа были, как назло, заняты. Пришлось припарковаться далеко. Выйдя из машины, она обошла огромную лужу и потрусила до школы на носочках, прикрыв голову рабочей папкой. Дойдя до своего кабинета, сбросила сапоги и надела школьные туфли на невысоком каблучке. Заварила чай в любимой чашке — дочь подарила лет пятнадцать назад, ещё когда была школьницей. Цыкнула, глядя на подол длинной шёлковой юбки. Ведь старалась лужи обойти, и напрасно — всё равно забрызгалась. Достала влажные салфетки из сумочки, затёрла пятнышки. Вытащила лишнюю — и чтобы не пропала, вытерла пятно на зеркале. Оглядела себя в отражении. Ничего не поменялось. Всё то же сухое стареющее лицо в веснушках. Короткая стрижка, которую она носила уже много лет — с тех пор, как родила младшего сына. Тушь на ресницах из Серебряной Груши — очень хорошая, только её и брала. Золотые серьги и подвеска с жемчужиной, подаренные Араиком на двадцать пятую годовщину свадьбы. Всё было тем же и таким же, как и всегда — снаружи. Снаружи не видно, что внутри сломалось. Таня не звонила ей. И она не звонила Тане. Да и что она могла сказать? Извиняться вроде бы не за что. Раскаиваться тоже не в чем. Рассказать о том, что у неё семья, работа, и что ей некогда мечтать о несбыточном — жалко и глупо. Да и что такое это «несбыточное»? Дружба? Навряд ли. Слишком велико притяжение, чтобы держать дружескую дистанцию — это Мария Генриховна поняла, когда Таня «упала» на неё в Сочи. Романтика? Смешно. Что это вообще, блин, такое. Что женщине делать с женщиной? Мария Генриховна всё ещё смотрела в зеркало. Нет, всё-таки видно. Вот он, перелом — исказил лицо, перекосил и сжал в морщинистый куль. Нет, так нельзя. Ты ведь железная, Маша, ты всё выдержишь. Плакать сейчас некстати: на лице тональник за семь тысяч, а в актовом зале ждут праздничную речь. Маша запрокинула голову, чтобы слёзы вкатились обратно. Это легко — сказываются долгие годы тренировок. Устала, с мужем поссорилась, перепила — причина всегда понятна. Пережить, переждать, протрезветь, перебеситься. Теперь понять бы, что происходит. Что с её жизнью стало, что невыносимо. Взгляд расфокусирован, в один угол смотришь — одна, в другой — другая. Она ведь сама себе противоречит. Слишком велико притяжение. Но никакой романтики. Но притяжение. Таня не «упала», Таня хотела сократить расстояние. Расстояние держать нельзя сократить — где поставишь запятую, Маша? Господи, какая глупость. И всё теперь такое «не то». Дом не тот. Муж не тот. Она сама — не та. Как будто с возвращением из Сочи… Нет, сердце не вырвали — всего лишь погасили свет и отключили отопление. Сердце по-прежнему билось, и пробьётся еще лет тридцать точно. Только холодно ему было, этому сердцу. Холодно и постыло. Тот поцелуй в щёку на автобусной стоянке выбил её из колеи насовсем. «Ну пока», — и тёплые сухие губы обожгли кожу так, словно ей не сорок девять, а шестнадцать, и она впервые держится за ручки с соседским мальчиком у бабушки в саду. И живот свело от волнения. И ладони вспотели. И по дороге до машины Мария Генриховна спрятала лицо в шарф и молилась, чтобы щёки перестали гореть. Включила радио, чтобы отвлечься на дурацкую песню, погнала сто сорок — Араик даже сказал сбавить. И музыку попросил тише, но она выключила её насовсем, чтобы не разреветься, чтобы выгрести на поверхность из омута сбивчивых мыслей. Всё равно заплакала. Незаметно для мужа, как всегда, и впервые по непонятной для себя причине. Точнее, очень даже понятной, только глупой. Такой глупой, что и понимать её не хотелось. Стук в дверь — и она вздрогнула, вернувшись в реальность. Лицо в зеркале снова целое. Взгляд сфокусируй, соберись, тряпка, подбородочек, спинка прямая… — Войдите. — Мария Генриховна, скоро начнём, — в кабинет заглянула Наталья Осиповна, второй завуч. — Ты идёшь? Андрей Вячеславович тебя уже потерял… Маш, ты чего, плачешь, что ли? — Да аллергия вылезла. Видишь, какая незадача, — бормочет она в ответ, а голос предательски дрожит. Открыв сумочку, Мария Генриховна копается там в поисках салфеток. Наталья Осиповна, подозрительно скосившись, медленно закрывает дверь. Капли, консилер, парфюм. Укладка на месте. Пиджак хорошо сидит, юбка тоже. Телефон в руке, ключ в замке. Ровно дышим, чётко передвигаем ноги, забываем про перманентное желание закрыть глаза и провалиться. Коридор от её кабинета до актового зала заполнен детьми. Цветы, банты, чёрно-белые малыши и выпускницы в советских фартуках — всё как всегда. Из актового то играла торжественная музыка, то прерывалась на «раз-раз» — как всегда, не могли настроить микрофон. Сморщившись от противного фонящего звука, Мария Генриховна чуть присела, чтобы сфотографировать колонну детей. В кадре она разглядела первоклашку Ясю из театрального кружка. То есть уже второклашку. Из бывшего кружка. Та прижимала к себе букет розовых и оранжевых гербер, за которым едва виднелась её тщедушная фигурка, и сосредоточенно смотрела в кадр. Сфотографировав начальные классы со всех сторон и ракурсов, Мария Генриховна пошла было дальше, как вдруг за её юбку схватилась маленькая ручонка: — Мари-Генриховна-а! — огромные голубые глаза смотрели на неё снизу вверх. — Что, Яся? — А вы не видели Татьяну Викторовну? В груди кольнуло. Наклонившись к девочке, Мария Генриховна проговорила ей на ухо, чтобы в общем гомоне та её услышала: — Нет, не видела. — А она ещё к нам придёт? — Не знаю, Ясь. Спроси у ребят из кружка, ладно? После линейки, — и Мария Генриховна идёт прочь. Хотя какое там идёт — скорее убегает. Вообще-то она была уверена, что Таня придёт поздравить своих театралов с Днём знаний. Во всей школе не было человека, кто любил бы детей больше, чем Таня. Ей не нужны были ни педагогические регалии, ни корпоративы с педсоставом, ни отдельный кабинет с кулером и мягким креслом — только театр и дети. На линейке Тани не оказалось. Пока классные руководители строили ребятню, Мария Генриховна растерянно оглядывалась по сторонам. Саша Антипов хмуро тёрся в начале колонны одиннадцатого «Б». За бантами и рюшами будущих выпускниц стояли расслабленные десятиклассники, в том числе и Аня Павлова. Как всегда, сердито дула губы. Наверное, опять месячные. Поодаль в той же колонне её подружка Вика — теперь уже, наверное, бывшая — понуро тёрла глаза и зевала. Зеленоволосая Варя, которая вопреки истеричной мамаше осталась в Калуге, с невозмутимым лицом смотрела куда-то в никуда. Семиклассница Алёна, оглядываясь по сторонам, шепталась с Ульяной, Ульяну дёргал за руку Паша — та всё отмахивалась от него, и в конце концов он отстал, притесавшись к Юре с Тимой, которые сгибались пополам от смеха — и, сипя и перебивая друг друга, начали посвящать в свои смешинки и его. Вскоре классная руководительница восьмого «В» заметила Алёну и развернула её к своему классу. Та закатила огромные глаза и, тоскливо переглянувшись с Ульяной, нехотя поплелась к своему седьмому «Б». Вечно грустная Карина из шестого «А» буравила взглядом пол в конце своей колонны. За ней шли пятиклашки: плакса-безбилетница Даша, громко хохоча с подружкой, мотала головой и розовыми серёжками. Яся, что зашла в актовый зал со своим вторым «Г», трогала белые, синие и красные воздушные шарики, что парили в связке у выставленных микрофонов. Мария Генриховна смотрела на это всё, словно сквозь стекло; словно это вообще всё было не с ней, очень давно, словно какой-то фильм. Без малого тысяча сто человек много лет не имели лиц — это была всего лишь работа. Она давно не преподавала и детей видела в основном в бумажках. А эти за пять дней обрели черты, из толпы несносных гомонящих дьяволят превратились в разных маленьких людей, которых она легко узнает в толпе, в двенадцать разных лиц. От взгляда в каждое из них в голове всплывало одно, светлое и лучистое — Танино. И этого лица здесь ужасно не хватало. Мария Генриховна без интереса наблюдала за коллегами и детьми, краем уха слушала официальщину, вместе со всеми хлопала и механически произносила свою речь — ту же, что и в прошлый год, и в позапрошлый, и шесть лет тому назад, когда стала завучем. Антипов подхватил на плечо сопливую первоклашку, и зал наполнился трелью первого звонка. Мария Генриховна по привычке улыбнулась, поправила причёску, кому-то кивнула, приняла поздравления и букет от старшеклассников-активистов. Всё это, казалось бы, очень просто, да и на часах нет и полудня, поэтому вернуться к себе в кабинет она должна ещё бодрой. Маша заползает туда без сил. Кладёт букет на стол, скидывает туфли — внезапно натёрло пятку, с чего бы вдруг? — и с тяжёлым вздохом опускается в мягкое кожаное кресло. Справа запульсировала мигрень. Маша кое-как нашарила в сумочке таблетки, запила чаем и сморщилась — прогорчило, забыла с утра вытащить пакетик. Откинулась на спинку и прикрыла глаза. Сегодня нужно было хотя бы начать составлять расписание, но голова разболелась так сильно, что Маша, включив компьютер, не смогла даже взглянуть на загоревшийся монитор. Из-за двери послышался стук толстых каблуков, затем раздалось смешливое перешёптывание. Маша взмолилась про себя, чтобы прошли мимо, но нет: в дверь постучались. — Мария Генриховна, — второй завуч встала во весь порог, загородив обзор своим крупным телом. Уперев руки в боки, подозрительно-насмешливо уставилась на Машу. Женщины из отдела кадров, пересмеиваясь, шуршали пакетами у Натальи за спиной. Не дав им даже поздороваться, она захлопнула дверь и бухнулась на стул: — Ты чего-то смурная сегодня совсем. Что случилось? — она заговорщически наклонилась через стол. — Благоверный, что ли, опять чё-то выкинул? — Да нет, Наташ. Голова болит. — Пошли отметим? Шампусика бахнешь — и всё пройдёт. Там только нас ждут. — Я за рулём. — Ну, пойдём покурим тогда? Расходишься, разгуляешься. Чего хоть ты… Праздник же, — Наташа достала из клатча пачку вишнёвого «Чапмана» и мотнула головой. — Давай, вставай. Вставай, пойдём, Маш! Ой, цветы какие красивые тебе подарили… Надо в воду поставить… Маша поняла, что та от неё не отстанет. Нехотя поднялась с кресла, и пока Наталья Осиповна искала в шкафу вазу, она закинулась ещё одной таблеткой, причесалась, достала из аптечки пластырь. Разорвав колготку, залепила сочащийся волдырь и снова влезла во внезапно неудобные туфли. Хоть так бы доходить день. Отвыкла, что ли, за пять дней в Сочи в серых лодочках? Те до сих пор лежали в чемодане. За два дня Мария Генриховна ни разу его не открыла. После курилки и вправду стало легче, и Наташа всё-таки затащила её в отдел кадров. «Ненадолго, на часик посидеть» — Мария Генриховна согласилась, скрепя сердце. Про посиделки в рабочем чате никто не заикался, и вообще-то нужно было ехать домой готовить ужин. Да и запись в спа через три часа, а вечером дочь должна была привезти внука. — Мария Генриховна, давайте с нами, — Марина Александровна, преподавательница истории и обществознания, разливала винцо по бокалам. — На такси все вместе уедем! Я машину тоже здесь оставлю. До завтра ничего с ней не случится! — Нет, девочки, я не буду. Мне ещё по делам ехать. — Ну, как знаете. А у нас же там ещё шампусь есть! Любаш, достань? Мария Генриховна, а шампанского? Чуть-чуть, а? Оль, ты тоже давай, первый рабочий день всё-таки… Чего стесняемся-то, ну? Как не родные! Иногда Маша жалела, что ходила выпивать с коллегами. Может, Таня правильно делала, что избегала алко-посиделки? Вот так уломают на рюмочку, а «между первой и второй перерывчик небольшой». Окривеешь, в трёх словах начнёшь заплетаться, там и попрёт — под канапе целой бутылки как не бывало. Араик будет не особенно рад, да и самой как-то не очень. Особенно теперь, после фестиваля и свадьбы этой, на которую они с Таней бесцеремонно вломились, нализались коньяка и шампанского, а потом едва не наломали дров. Маша осеклась про себя, прикрыла глаза на пару мгновений. Нет, не думай об этом. Зачем вообще это вспоминать? Какой-то пьяный бред. Таня запрокидывает голову, открывает шею, ведёт пальцем от уха до яремной впадинки — раз. Таня снимает пиджак, обнажает глубокое декольте в топике с сеточными вставками — два. Таня спрашивает: «Вы же никогда не забудете мой голос, и как мы смеялись?» — а глаза не спрашивают, глаза просят, умоляют не забывать — три. Мягко, почти шёпотом: «Какого цвета мои глаза?» Голубые, Таня, светло-голубые, я помню. Насмешливо, с хорошо скрываемым — но всё же проскользнувшим сквозь дружелюбную улыбку сарказмом: «А вы знаете, какого цвета глаза у неё?» — Маш, бутербродик бери. Маша вздрогнула, очнулась и заморгала, тупо глядя на Наталью Осиповну. Та нахмурилась, но ничего не сказала — только пихнула ей на одноразовую тарелку бутерброд с сёмгой и вздохнула, глядя на молоденькую сотрудницу Леру, выпускницу их же школы. Та год назад закончила вуз и вернулась к ним работать. Казалось бы, ещё вчера Мария Генриховна проверяла её сочинение по «Тихому Дону», а сегодня у неё свой письменный стол в отделе кадров. — Эх, как время летит, — Наталья озвучила её мысли, кивнув на Леру, и все согласно загалдели. Девушка, наклонившись перед монитором, торопливо щёлкала мышкой и хмурилась. — Дорогуша, наработаешься ещё за жизнь! Оставь, завтра сделаешь. — О! Вот, нашла наконец-то, — воскликнула Лера и щёлкнула мышкой ещё пару раз. — Иду-иду, простите… Загудел принтер. Стоял он на краю стола, под боком у Марии Генриховны. Она привстала, пропустив Леру к наскоро собранному праздничному столу, а когда села на место, невольно скосилась на свежий документ, что вышел в лоток. Это был скан заявления, написанного от руки.

Директору МБОУ СОШ №45

им. Г.К. Жукова г. Калуга

Захарову А.В.

от преподавательницы основ

театрального искусства

Сириной Т.В.

заявление.

Прошу уволить меня по собственному желанию с 1.09.2021. 15.08.2021

— и росчерк подписи, размашистый и резкий.

Сирина Т.В.

Вжик-вжик, вжик-вжик — и принтер, устало вздохнув в последний раз, замолчал. Маша смотрела на бумагу, разглядывала крупные, растянутые буквы с торопливым правым наклоном, а сердце внутри словно повисло на тоненькой веточке, и веточку эту кто-то резал маленьким тупым ножичком. — А Сирина что, не выйдет больше? — Нет, я задним числом её оформлять буду. Андрей Вячеславович разрешил, — протараторила Лера и потянулась к тортику, что стоял в центре стола. — Марина Александровна, подайте блюдечко, пожалуйста… Маша моргнула и снова взглянула на фамилию, инициалы и дату. Вжик-вжик, вжик-вжик — и рвётся тоненькое зелёное волокно, и сердце падает в живот, оставляя за собой ноющий след из пустоты. Немое разочарование застывает в губах, и они едва двигаются: — А когда она успела заявление принести? Лера пожала плечами: — Она не приносила, прислала по почте. — Совсем, видать, осточертели мы ей, — хохотнула Марина, разливая шампанское по бокалам, и остальные — как всегда, когда разговор касался Тани, тут же подхватили и загалдели: — За документами тоже не придёт? Не съедим же её, в самом деле. Да и вещи, наверное, в гримёрке остались. — Да ладно вам, может, удобнее так человеку! Может, уехала куда… Хотя куда бы, с корабля на бал… — Странно это всё равно. — Ну чё вы, Сирину не знаете, что ли?! — гаркнула Ирина Павловна, учительница математики и физики — да так, что Лера аж подпрыгнула. Её, дородную и категоричную женщину с зычным голосом, боялись не только дети — сама Мария Генриховна иногда вздрагивала, когда та журила несущуюся по коридору малышню. — Я ей, ещё когда в первый раз Захаров хотел этот театр закрыть, по доброте душевной ей говорю: у меня Алинка напарницу себе в аниматоры ищет. Деньги хорошие. На, говорю, позвони ей. А она мне: «Позвоню, говорит, если вы, Ирина Пална, физруком устроитесь». Представляете? Небольшой кабинет отдела кадров взорвался хохотом. Мария Генриховна тоже улыбнулась, и это была её первая искренняя улыбка за весь день. Да что там — за всё время дома после Сочи. Это было в духе Тани. — Я там в осадок выпала! «Глядишь, и дети вас любить больше станут, если с ними играть начнёте». Тьфу! — Во что играть-то? — В баскетбол! В волейбол! Вы меня видели? Где я и где мяч… — Ну а что вы хотели, Ирина Пална? Творцы — они же все такие, — Лера покрутила рукой у виска, — с прибабахом. — Это уж точно. Наглости не занимать… Мария Генриховна слушала разговор фоном, словно через толщу воды. Таня не наглая. Ладно, может быть, совсем чуть-чуть. Таня просто прямолинейная. Честная, забавная, открытая и душевная. Не похожая на этих тёток. Да что они вообще понимают? Старые клуши… Мария Генриховна с досадой думала, что ещё неделю назад, сидя в зале ожидания в аэропорту, сама не понимала Таню. Сама была — и есть — старая клуша, и дело не только в возрасте. Как там? «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Сердце давно облачилось в железо и высохло, лишь иногда отзывалось на редкую мужнину ласку, а теперь вдруг ожило и иссочилось кровью сквозь доспехи. Теперь всё стало по-другому, теперь она перестала понимать себя. Перед глазами вставала, прыгала, смеялась Таня. Не Сирина, которую знали здесь все, а Таня, которую знала только она, Таня, которую она узнала так поздно. Узнала себе на беду. Откусив бутерброд, Мария Генриховна заставила себя прожевать сёмгу с хлебом и поперхнулась. Да что ж за день сегодня такой! Закончится ли он когда-нибудь? — Наташ, — кое-как проглотив кусочек, Мария Генриховна тронула коллегу за плечо. — А? — Налей. Наталья Осиповна пристально посмотрела на неё. Медленно сведя брови, шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но передумала и только тихо вздохнула. Привстала, потянувшись к открытому шкафу с выпивкой, и спросила: — Шампанского или вина? Мария Генриховна сглотнула вставший в горле ком, вытерла рот салфеткой. Глубоко вдохнула через нос, медленно выдохнула через рот. Аккуратно, чтобы не потекла тушь, проделала многолетнее упражнение: прищурила глаза, распахнула, снова прищурила… — Коньяку.