Чёрное пятно

      Связь их меток всегда была неоднородной, нестабильной, но довольно сильной. Иногда она слышала обрывки его мыслей, звуки окружающего его мира, могла почувствовать боль от нечаянно поставленного им синяка от удара о тумбочку. Она чувствовала окутывающую её любовь и иногда дёргалась от фантомных поцелуев на своей коже, хотя это она прижималась губами к метке на его шее. Все оборвалось, когда в один день за ним закрылась дверь, а вечером он просто не вернулся.       Домой он так и не пришёл. Ни вечером, ни через день, ни через два.       Нет, в тот день она заподозрила что-то ещё до наступления темноты. Да, её возлюбленный слегка подавлял связь, когда уходил на задания, но в какой-то момент в эфире стало слишком… пусто. Словно отключили телевизор с белым шумом, словно в баре резко настала тишина, словно её мозг посадили в шумоизолированную темную комнату. Только её ощущения, только шум проезжающих за окном машин, боль в груди и набирающий силу тиннитус.       Но золотая вихрёная надпись под грудью давала надежду на то, что это не навсегда. Что он снимет свой блок. Что когда-нибудь он вернётся, а с ним вернутся на свои места и все те привычные, как дыхание, вещи. Или хотя бы что она его найдёт.       Когда он пропал, она искала его долгими бессонными ночами, бесконечными тусклыми днями, грязными подворотнями и сетями запутанных коридоров. Поиски были её всем — её смыслом, её жизнью, её смыслом жизни.       А потом был Первый Свет. Вспышка — и боль в груди. Когда она увидела, что метка потемнела, всё оборвалось. Это значило окончание поисков: всё, что она могла искать — его могилу. Это значило, что всё больше не имело смысла. Это значило, что её жизнь больше не имела смысла.       Но судьба сыграла злую шутку. Отобрав его, она дала ей власть над миром снов. Невозможность не бодрствовать. Невозможность не жить. Получив контроль над чужим бессознательным, Хазал утратила свое: и бессознательное, и сознательное. Отсутствие сна не шло на пользу её психике. Мир выцветал без сна и без него; последние проблески её сознания медленно тускнели, закрученные кашей бессонных мыслей.       Потому она подумала, что окончательно свихнулась, когда увидела, что почерневшие буквы стали расти. Разрослись угольным пятном, раковой опухолью на рёбрах. Петли его имени скрылись за этой уродливой кляксой — но Хазал не нужна была метка чтобы помнить до последней чёрточки его имя, написанное его же почерком. Зато была нужна эта клякса, давшая надежду. Метки соулмейтов были всё ещё малоизученным, хотя и полностью повседневным явлением. Такого случая, как у неё, Хазал не нашла ни в одной книге и ни на одном сайте. Шли годы.       Иногда, прикладывая руку к пятну, Хазал почти чувствовала чужое сердцебиение — или несколько?       Прикладывая руку к пятну, она знала, зачем ей жить.       С этим знанием, постоянно пребывающем где-то на фоне её мыслей, она и вышла на Протокол «Валорант». Кошмары, появившиеся из теней под её глазами и теней под её кроватью, раздобыли для неё информацию, подкинув её в одном из видений, которые Хазал наблюдала, когда провалилась в короткие обмороки, заменяющие ей сон. Теперь, зная свою цель, она могла действовать решительнее. Она чувствовала, что близка к разгадке и нахождению ответов на свои вопросы, потому действовала наверняка. «Наверняка» предполагало необходимую жесткость. Хазал знала: если это действительно они похитили его, то эта жесткость оправдана; если они знают хоть что-то о нём, то эта жестокость имеет смысл. Все средства хороши. Ей было не жалко их.       До того момента, пока их ненавистные взгляды не обратились на неё, нововошедшую в Протокол. Она не надеялась на тёплый приём, нет, она была готова к «тёмной» за всё, что она сделала. Заслужила. Холодное, подчёркнутое равнодушие, никогда не выходящее за рамки дозволенного правилами, оказалось неприятнее любой формы открытого проявления ненависти. Разговоры, затихающие при её вхождении в комнату. Шепотки за спиной. Отказы выполнять задания совместно с ней. Это было понятно. Они боялись её силы, которая может так легко обратиться против них. Потому если Фейд и воскрешали на поле боя, то последней, когда другого выхода уже не оставалось; но чаще она, конечно, просыпалась уже в отделе воскрешения на базе. Некоторые не гнушались использовать умения массового поражения, когда на споте находились только противники… и она. Сопутствующая потеря, неравноценный обмен: одну её жизнь разменивали на несколько жизней противника, действительно выгодно. Только боль от смерти каждый раз была настоящей. Больнее было от осознания: был бы на её месте кто-нибудь другой, и ту стрелу бы не запустили.       Впрочем, о вступлении в «Валорант» Фейд не жалела. Она приблизилась к разгадке так близко, как могла. Тёмно-красная, почти чёрная нить из сердца путалась, завязывалась в узелки в бесконечных коридорах Протокола и отказывалась вести дальше, знаменуя, что искомое где-то здесь.       Прошло, наверное, около трёх недель с её здесь появления (Фейд с некоторых пор легко терялась в датах, потому день вступления сюда она обвела чёрным маркером), когда она случайно услышала, подойдя слишком близко к гостиной, но не заходя в неё, что скоро с продолжительного задания вернутся Вайпер и Омен. Одни из первых агентов Протокола. С Вайпер Фейд была знакома по копанию в её кошмарах и одному видеозвонку, который совершил Бримстоун во время «собеседования». Даже некачественное, пиксельное изображение этой женщины на экране вызвало у Фейд мурашки. Сны Вайпер были вязкими, мутными и жуткими. Хазал видела потухшую надпись на её предплечье, и схожесть их чувств тогда на секунду пробрала её до самых костей. Только одно отличало её: метка Вайпер была полностью неживой. В отличие от пятна Фейд.       Об Омене же Хазал знала не в пример меньше, чем о других агентах. Казалось, он и сам не знал ничего о себе, как не знали о нём архивные документы Протокола. Белое Чёрное пятно среди подробных биографий остальных участников «Валоранта». Единственный его сон, в который она попыталась пробраться, был похож на кривое зеркало, разбитое на тысячи кусочков, каждый из которых кричал в невыносимой агонии. Едва не оставив в том ужасе последние крохи своего разума, Фейд смогла выбраться оттуда. Уверившись тогда, что раздробленный разум Призрака не даст ей нужной информации, она зареклась снова погружаться в него.       И вот скоро должен был наступить момент, когда она увидит ужасающую женщину с разбитым сердцем и ужасающее… существо с разбитым разумом. Вместе с некоторыми другими агентами, собравшимися рядом с посадочной площадкой, она наблюдала за медленно растущей точкой корабля в небе.       И когда на трап ступил он, в фиолетовом капюшоне и металлической броне, созданный из чёрного тумана и синих всполохов, чёрная масса под её, Фейд, сердцем неистово рванулась к нему. А он, судя по движению головы, оглядел небольшую толпу и, не задержавшись на Хазал даже взглядом, быстро сошёл на землю, приветствуя как друга того, кто так неосторожно разбрасывался стрелами. Девушка скрипнула зубами.       Немного погодя Фейд всё же представили Омену: Вайпер взяла его под локоть и подвела к Хазал. Они перекинулись парой формальностей: «Добрый вечер», «Очень приятно», «Рад приветствовать в рядах агентов» — Фейд, отчаянно всматривающаяся в странные три полосы на лице Призрака, так и не заметила в них ничего. Только любопытствующий наклон головы, вежливо дружелюбный тон. Перед ней стоял незнакомец, явно видящий Хазал впервые, но почему-то именно к нему вела тёмно-красная нить.       Когда он протянул ладонь для рукопожатия, она с готовностью ответила. Но оказалась не готова к прошившей её тело молнии, потоку чистой боли, мгновенно настигшей её разум и разрывавшей его на тысячи частиц. Вскрикнув, Фейд вырвала руку, одновременно пытаясь удержать расколовшуюся голову и рвущееся сердце.       — Прошу прощения, — прохрипела она, глядя куда-то в сторону. И как можно скорее скрылась с площадки. Она чувствовала, что привлекла нежеланное внимание, что все агенты на площадке смотрели ей в спину.       Омен, тоже смотрящий ей вслед, взволнованно потёр что-то под капюшоном и переглянулся с Вайпер:       — С ней все в порядке?       Та покачала головой:       — Сомневаюсь. Но, надеюсь, Сейдж её догонит, — как раз в этот момент целительница тоже покинула площадку.       Рассматривая закрывшуюся дверь, Омен думал о той внезапной тишине, что настала в его разуме в момент рукопожатия, о слегка отступившей боли и о том, что надо бы найти потом Фейд и извиниться перед ней. Голоса нашёптывали ему, что она им нравится.