Unfair

Будь тихим, покорным, не перечь, не перебивай, не поднимай глаз, слушайся альф, не говори, если тебе не задали вопрос, улыбайся мягко, дыши ровно, сиди прямо. Если быть послушным и сидеть тихо, они, возможно, его не заметят. Если задержать дыхание, то получится унять колотящееся сердце и приглушить запах, и они, возможно, не обратят на него внимания. Если прикрыть глаза и считать в уме от нуля до единицы и назад, то можно даже представить, что находишься где-то на мосту и тебя обнимает своими мягкими ласковыми лазурными руками ветер, и они, возможно, оставят его в покое. Если… — Ты, щенок, подойти сюда, — Хенджин мелкими шажками семенит босыми ногами по холодной плитке, худые бледные ладошки прячет в широких рукавах кофты, мечтая спрятать в ней целиком, — паршивец, почему в саду знают о тебе? Хенджину пять, и он еще слишком маленький на фоне шторма, что бушует дома, складывает ручки веточки перед собой и склоняется к полу в поклоне, так покорно, как только может. У него раболепное послушание перед матерью и битые стекла вместо горячего сердца, безудержная нежность и впадина глубиной с Марианскую вместо ребер, бескрайние запасы любви за них обоих и пустота всех Чёрных дыр вместо солнышка. Хенджину пять, и он пока не может запомнить всех-всех указаний, что каждое утро строго настрого начитывает ему матушка. Дома, в глубине пустых будто нежилых комнат, среди холодом и мерзлотой отдающих стен, где склепная тишина, ему даже легко выполнять все наставления, но, выходя за пределы его маленького мира стекол и пыльных полов, ему бывает трудно. Там, вне льда его родительского дома, где каждый обитатель ходячая статуя, сотканная из не_дозволений и строгих правил, другой живой мир. Дети в саду щербато улыбаются, носят пестрые цветастые костюмы, воспитательницы мягкие как зефирки, разрешают им ластится под руки и тихо урчат на уши, когда тем не спокойно, мягко по-матерински треплют волосы и щекочут ласково за ушками. Хенджину диковинно видеть их, таких открытых и нежных друг к другу, но он тает под их трепетностью, раскрашивается под их теплотой взглядов, лопается воздушным пузырем от их такой простой и легкой доброты. Хенджину пять, и он забывает, что никто не должен знать его гендер. Шпагой пронзая воздух, на его тонкие ладошки опускается линейка. Хенджин не вздрагивает, не пугается, он правда привык-привык и знает, что маме труднее, что на маму ополчилась вся родня, и все из-за одного него, такого неправильного и глупого. Хенджин знает, что нужно просто сейчас потерпеть самую малость, и он больше не будет расстраивать маму. Не будет видеть ее горьких слез, не услышит слов бабушки, ранящих посильнее какой-то линейки. В садик Хенджин больше не ходит. Хенджину девять, когда постулаты, заученные им чуть ли не с самого рождения, с момента, когда он впервые вдохнул, с первых его слов, начинают рушиться. Он смотрит на белокурого мальчика возле их классного учителя, не может отвести глаз от золота его волос, россыпи созвездий на лице, мягких румяных щек и глаз голубых, как море из его снов, снящихся ему уже так давно, что и не вспомнить когда начались, в которых только он один и мягкий нежный ветер, обнимающий его. Хенджин дышит так крепко, как, кажется, и не дышал никогда, запах мальчика обжигает лёгкие, клубится где-то между горлом и грудиной, замирает котенком в солнечном сплетении. — Феликс, — мальчик поправляет учителя, смотрит на него чуть подозлобленно, зыркая своими озерами-колодцами из-под длиной челки, но тут же расплывается в широкой улыбке, — позаботьтесь обо мне. Феликс. Пробует на языке чужое имя Хенджин, смеется сам с себя, и ему за это неловко. После занятий, он одинокой осинкой дежурит возле центрального входа, вышагивая метры вперёд и назад, мать опаздывает его забрать, но от злой мысли, что может она и вовсе больше за ним никогда не придет, почему то радостно. — Почему один тут? — просто спрашивает Феликс, из ниоткуда появившийся позади Хенджина, — за тобой тоже не пришли? И из-за такой очевидной и неприкрытой правды, Хенджину горько, да, за ним не пришли, но за ним никогда по настоящему не придут, за ним не придут, чтобы пройтись по торговому центру, чтобы купить сладкой ваты в парке, чтобы спросить как прошел день в школе, чтобы ласково ткнуться в его макушку, за ним, когда и если приходят то, чтобы он не смел сделать что-то иное от заветов матери и бабушки, приходят отчитать за слишком резкий взгляд или смешок без разрешения, приходят наказать широкими размахами линейки по худым пальцам за неосторожный ответ или за слишком сильный, его, запах в прихожей. — Пойдем, — Феликс дергает его за длинный рукав кофты, прикрывающий малиновые полосы росчерки его рук, утаскивая за собой. Хенджину девять, и он слишком слабый, чтобы не пойти за ним. Кафе в западном районе — это какая-то сверхвозможная концентрация уюта и домашнятины, она и в теплоте тонов краски на стенах, в радости пылинок мягкой обивки сидений, в смешинках его обитателей, в посуде с рисованными журавликами, в запахе бульона, в мягких маленьких ладошках Феликса. Хенджин на пару с ним раскрашивает альбомные листы за дальним столиком у окна, и от разномастной всех цветов радуги картинки ему смешно, потому что это другое и такое неправильное, как и он сам, они смеются над Феликсовым двоюродным братом, которого мать оттаскивает полотенцем по ушам прямо при посетителях за то, что заигрался с Джисоном и забыл забрать Енбока из школы, тут же раздобрев, она треплет ребят по волосам, и от того сколько хрупкости и чуткости в ее жестах, у Хенджина слезятся глаза. Кафе в западном районе, где самый вкусный кимчхиччиге и тысяча и один рецепт вока, — это какой-то сверхвозможный приют для бродячих котят, полный любви и заботы, и речь не только про когтистого жителя второго этажа. — Почему они пахнут одинаково? - Феликс следит за взглядом Хенджина, вылавливая среди посетителей, о ком может идти речь. — А, они,— он кивает своим же мыслям, приулыбнувшись, будто тут всем известно, и один только Хенджин не в теме, — это друг Минхо-хена, Джисон, они всегда вместе. Хенджин украдкой поглядывает за ребятишками, внимательно параллельно слушая Феликса, он узнает, что Джисон, как и он омега, и что его родная мама давно умерла, что у них с братом Феликса один запах на двоих, футболки и мечты о будущем, что лишь рядом с Джисоном Минхо вспоминает слова "осторожно" и "любя", что у них на двоих воспоминаний больше, чем листов книг в самой большой библиотеке. Хенджин слушает и не верит, не может не пытаться состыковать все, что шепчет таинственно ему Феликс, и все, что вбивала ему мать. У Джисона резкий запах, не заглушенный препаратами, звонкий голос, он говорит без умолку и лезет в разговоры хозяйки дома и посетителей, он прилунивается к Минхо, ширяя тонким пальчиком тому под ребра, громкий и резкий в своих движениях, ему будто совсем не стыдно за то, какой он. Хенджину так нельзя. И еще ему малость завидно. Джисон льнет домашней кошкой под чужие женские чуткие руки, трется о них щекой, волосами, подбородком, чем придется и чем достанет, урчит гортанно, довольно и сыто до ласки, зарывается в рукава расписного ханбока владелицы дома, держится за ее широкий пояс и в каждом его касании столько слов «люблю», что не сосчитать. Лучше не иметь никакой мамы, как Джисон, чем иметь такую, как у Хенджина. Мысль злая, решает Хенджин, но никак не может от нее отмахнуться. Они сбегают из кафе с Феликсом гулять, разбивая в прыжках по асфальту через редкие ямки коралловые закатные лучи. Хенджин заливается соловьем со всех Феликсовых шуток, плывет багряновой краской по скулам от его объятий и мягкости кожи, забывает с ним и о склепной тишине в стеклах и пыли дома, о полуживых-полумертвых статуях, о петуньях под окнами, жмется ближе к горячему боку, слизывая сладкие капли тающего мороженого, смеется столько, сколько не посмеялся бы и за всю жизнь, если бы не встретил Феликса. Хенджин стерпит любое количество ударов линейкой, лишь бы этот день повторился. Хенджину одиннадцать, когда ему кажется, что таким храбрым и сильным, он не был никогда. Феликс делает с ним, что то невероятное, и его цыплячье, с россыпью шрамов и насечек, сердце уже будто не выдерживает того объема солнечного горячего света, что излучает блондин. Хенджин проводит с ним все время после школы, слушает его взахлеб и тоже учится улыбаться — украдкой, как воришка. Феликс берет его ладони в свои и тянет из комнаты, Феликс приносит ему ким паб из кафе тетки и диски для приставки, регулярно разбивает локти на физре, и Хенджин открывает в себе новое. Оказывается, вовсе не обязательно было столько молчать. Оказывается, что из замкнутого круга есть выход, и Феликс его терпеливо ждет. Феликс показывает ему Сеул, как будто это не он, а Хенджин переехал сюда пару лет назад из Австралии, они таскаются аж до самых дальних райончиков, и он учится плести амулеты из травы и швырять плоские камушки в речку, чтоб отскакивали пять, шесть раз. Семь. Постепенно у Хенджина проходит извечнонелепое чувство, будто идешь в ту же сторону, что и человек навстречу, и никак не можешь с ним разойтись. Феликс открыто смотрит ему в лицо, и больше Хенджин не отворачивается и не прячет глаз. Он учится, что необязательно быть всегда тихим, когда хочется смеяться до коликов в животе и розового румянца на скулах, что необязательным быть кротким, когда тебя щекочут с головы до пят и хочется ввязаться в своеобразную войнушку и тоже коснуться чужой мягкой кожи, что альфы не всегда правы и не всегда все знают, Феликс и Минхо тому примеры, что нельзя быть всегда и во всем покорным, если тебе что-то не нравится. Что испытывать эмоции - это нормально, что это по-человечески. Хенджин забывает принять одну таблетку препаратов для омег, которые пил все зимы и лета, что себя помнит, потом еще одну, и так и меняет во флаконе все на витамины для кожи и волос, потому что Феликс, вдоволь до этого извалявшись вместе с ним в подсохшей жухлой траве, говорит, что Хенджин пахнет морем, по которому он так больно и нестерпимо скучает. Хенджин записывается на все возможные кружки, фортепиано, лепка, рисование, гимнастика, танцевалка, чтобы не было повода задерживаться дома и можно было хотя бы в перерывах, но зато до самого заката быть с Феликсом. Мама даже его хвалит, ведь хотя бы будучи разносторонне развитым у него есть шанс пристроится в этом мире. Хенджину одиннадцать, и пубертат хлещет по нему наотмашь. Ночами он дергается от практически осязаемой боли стремительно растущих костей и мышц, живот у него постоянно тянет и болит, и он молится, чтобы течки так и не пошли, чтобы мать не узнала о подмене таблеток. Он закрывается в ванной комнате и рассматривает отражение с неприязнью. В росте он раздался даже с перебором, на альфий манер, бабушка радостно цокает, будто это было что-то от Хенджина зависящее, но в остальном в нем все больше и больше читается омега —у него нежная молочная кожа, легкий стройный стан с впалой поясницей, крыльями лопаток и острыми ключицами, аккуратная четко очерченная линия челюсти, высокие скулы, раскосые глаза и маленький нос, настолько правильные симметричные черты лица, что будто его правда самого вылепили как статую. И он настолько похож на мать, что ему больно смотреть на себя. В ту же ночь он обесцвечивает себе волосы. Выходит так, что ключ ко всему всегда висел на кончике его уха, барахтался на поверхности, только руку протяни. Хенджин попросту забивает на кажущиеся раньше непреодолимыми небоскребы из претензий к самому себе и бесконечные упреки в голове, отвлекается на всевозможные идеи Феликса, и он так легко для самого себя приходит к мысли, что тепло, дарящее ему Феликс, не просто его чуткая природная внимательность, что со дня, когда он без раздумий и вопросов понеся за ним в кафе в западном районе, до сегодня, когда он лежит на его худых бедрах и они просто улыбаются новому дню, от и до, все его жалкое побитое сердце билось лишь благодаря нему. Хенджину будет достаточно быть хотя бы ему другом, главное рядом, а свои чувства он скроет в дальней шкатулочке, чтобы никто не смог их разбить, и для него он будет сколько угодно притворятся самим альфьим альфой из всех. И маленький мир Хенджина рушится с известием, что Феликс улетает в Австралию, что его бабушка заболела, ему с родителями нужно быть там. Хенджин понимает, обещает ждать. Давно молчащие петуньи под окном вновь шепчут маминым голосом ты меня не слушаешь, я не довольна твоим поведением. Хенджину двенадцать, когда он не_вынуждено начинает понемногу сближаться с Минхо, с которым ходят в одну танцевальную студию. Это происходит случайно, сначала ему мало переписок в лайне с Феликсом, и он аккуратно выпытывает все последние горячие новости о нем у хена, а потом-то оказывается, что танцевать ему нравится. Не надо ни с кем особенно разговаривать, не надо шибко взаимодействовать, а то дыхалка сбивается. Тренер хвалит его пластичные движения и гибкость и полное отсутствие чувства времени, ребята здороваются из вежливости и не донимают его совместными походами по магазинам и караоке. Хенджин даже согласен, что от долгого кардио у него потеет нос, как от острой еды, и ноги-палочки забиваются, и что красился с утра — все даром. На соревнования он отказывается выдвигаться из принципа, лепит отмазки в виде учебы. Судьба опять целует его промеж ушей. С Минхо оказывается легко болтать, он не вешает ярлыков и разговаривает как с равным, у него классный музыкальный вкус, и у Хенджина вошло в привычку пересылать с чужого телефона себе в лс особенно понравившиеся треки. От такой вседозволенности, у него опять перекрываются винтики, и он чувствует себя гораздо легче и свободнее, почти как до отъезда Феликса. — Ты же тоже омега, Хенджин? — бросает как то Минхо в перерыве, они гоняли одни и те же связки часа полтора, потому что Минхо собрался пойти в какую то очень крутую компанию, а Хенджину просто очень зашла зарисовка. Он как раз пытался сделать селку из зала, чтобы отправить ее Феликсу, да так и зависает с вытянутой рукой и включенной фронталкой. — Нет. — Да, еб твою же, — Минхо тихо матерится, похрустывая шеей, — ты, конечно, не сильно пахнешь, но люди вокруг не настолько тупые. Хватит загоняться. Он озвучивает это так просто, в ответ Хенджин не может не оскалится, смотрит не моргая и не верит, что девять полных лет Хенджина до Феликса и той уютной кафешки, до Минхо и Джисона с одним запахом на двоих и их лаской и нежной детской любовью друг к другу, что полосы алого цвета на его пальцах, сердце в шрамах, петуньи, шепчущие под окном, материны слёзы и бабушкино «лучше бы оставили в роддоме», стеклянный короб вместо дома и пыль в обоях - всего лишь загоны. Будь тихим, покорным, не перечь, не перебивай, не поднимай глаз, слушайся альф, не говори, если тебе не задали вопрос, улыбайся мягко, дыши ровно, сиди прямо, - мантрой звучат слова материным голосом. Хенджина рвет прямо на паркет в зале, и ему срочно нужно к Феликсу, у Феликса руки полные тепла и заботы, пыльца мягкости и чуткости на кончиках пальцев, россыпь созвездий и поцелуи солнца на щеках, в нем столько любви и нежности, тысяча и пару сотней возможностей спастись, сгореть и заново воскреснуть, но Феликса здесь нет, и Хенджин не сразу различает, что руки, ласково обнимающие его и успокаивающе поглаживающие его трясущуюся спину, принадлежат Минхо, и края футболки, зажатые меж его дрожащих пальцев, и воротник весь в слезах, тоже его. До Хенджина докатывается, что вокруг нет врагов, лишь люди искренне желающие помочь ему, и он тоже должен постараться, хотя бы в благодарность. От Феликса приходит сообщение, что они вылетают в Сеул. Хенджину четырнадцать, когда он замечает, что в их отношениях с Феликсом что-то меняется. Свои нежные чувства он надежно прячет в шкатулке в дальнем уголке своего цыплячьего сердца, да иногда достает, когда с Минхо в какао пробивает на лирику и откровенности, а Феликс в целом солнечный, и все своё тепло без зазрения совести распыляет на окружающих. Но что-то неумолимо меняется, это заметно в неловких паузах, в резком одергивание рук, в румянце там, где раньше была улыбка. Ливень за окном начинается синхронно с фильмом в плеере, когда Хенджин под предлогом для матери о неимоверно важной поездки с классом, сбегает к Феликсу с ночевой, и Феликс поднимается на постели, откладывает ноутбук. Может, встать хотел, чтоб окно закрыть, может, в ванную свалить, как всегда делает в неловких ситуациях, только Хенджин ему мешает. Прихватывает его за край футболки, с невесть откуда взявшейся храбростью. Феликс наклоняется, чтоб обнять его. Они уже слишком большие для этого, слишком неуклюжие, но Феликс упорствует до тех пор, пока он не сдается. Хенджин так бы и остался навсегда — носом в сгибе его шеи, запах тепла, светлые волосы в лицо, грудью к груди. Для него все это значит столько, что ни в какое слово не облечь, ни в одну эмоцию не уместить. Тому, что взрывается и распадается на метеориты в груди его, у него нет еще названия, нет такой буквы в алфавите. Им по четырнадцать, но он все еще носится с Хенджином, словно Хенджин весь сахарный или хрустальный, и нет толку повторять раз от раза, что и с такой травмой люди живут, что оправляются после всякого. Феликс быстро отпускает его и делает вид, будто все хорошо. Гроза прекращается только к утру, когда ему наконец-то удается заснуть и не ждать, вдруг Феликс опять пропадет. Особенный конфуз случается в первых числах летних каникул, когда Феликс объявляет на внеплановой ночевке о киномарафоне своей личной топ-коллекцией фильмов и оккупирует противоположный конец дивана, от того где сидел Хенджин. Хенджин лучше бы поспал, чем всю ночь пялиться в телик, да только ему сил недостает спорить с ним, и они смотрят все части «Убить Билла», пока родители Феликса устраивают себе свидание и романтик и точно не разгонят их спать. Им по шестнадцать, и желание коснуться чужого тепла сильно как никогда. Под середину Хенджин вполне ожидаемо засыпает, потому что времени два часа, а просыпается на рассвете от постороннего дерганья. Оказывается, что во сне он привалился к Феликсу и так туго заплел его своими длиннющими руками и ногами, что аж самому больно. Хенджин пытается выкрасться с кровати, но обнаруживает под собой ярко алые капельки уже чуть подсохшей крови. Блять. Емко и по делу. Ему становится настолько стыдно, что он еще пару минут тратит на то, чтобы выровнять дыхание, перед тем, как все таки свесить одну ногу с кровати. — Останься, — с утра голос Феликса особенно низкий, он мягко кладет ладонь на живот Хенджину, что закрадывается сомнение проснулся ли он только что, или ловко прикидывался, следя за его действиями. Феликс надавливает сильнее, все таки укладывая Хенжина назад в тепло ворох одеял, притирается оголенным бедром к бедру Хенджина, тычется подслеповато носом в его подбородок, прикусывает под линией челюсти, и Хенджин плавится под Феликсовыми огненными касаниями, — хватит уже убегать. — Самый солнечный, - мягкие руки его скользят по груди Хенджину, гладят живот, пуская стаю мурашек вверх. — Самый ласковый, — Хенджин молчит, только приподнимает таз, стоит Феликсу поддеть резинку его домашних шорт и стянуть их с него вместе с бельем. — Самый прекрасный, — по коже его порхает теплое дыхание. Происходящее доходит до него лишь в момент, когда Феликс широко лижет мягкие складочки и тыкается носом в его лобок. Он объективно неумелый, не знает как удобнее лечь и куда девать челку, и Хенджин осторожно впутывается в его волосы пальцами, ахает тихонько от очередного его мягкого касания языком. Хенджиновы приглушенные стоны и неизвестно откуда свалившаяся наглость заставляют его кончить раньше обычного, и прикусывает кулак, чтоб не орать. Они еще долго целуются на кровати, переплетая пальцы, стукаясь стопами и деля одеяло. Феликс лениво покусывал Хенджину ключицы, когда взял с него обещание наконец в раз и навсегда поговорить с матерью. Эта была чистая манипуляция. Солнце уже наполовину прячется за горизонт, окрашивая небо розовыми и оранжевыми красками, когда Хенджин мнется у входа в дом. Ему хочется сразу же зайти к матери в спальню и вправду поговорить сразу и навсегда, но что-то вроде инстинкта самосохранения держит его подальше, и он ужинает с папой одни на кухне, послушно доедает вчерашние куриные печенки в сливках и вызывается загружать посудомойку. В его комнате почти нет вещей — Хенджин клубочком сворачивается прямо на нерасплавленной кровати. Он долго перебирает мысли в голове, что ему и правда всегда хотелось, что бы дома у них тоже было тепло, чтобы солнце тоже светило им через окна, чтобы на столе стояли цветы и от стен отскакивал смех, чтобы вместо петуний под окнами росли гвоздики и пионы, пока дверь не хлопает, и бабушка не зовет его. Хенджин собирает всего себя в крепкий железный замок. — Ты слишком дерзок, мальчик, — у бабушки недовольный тон, и будто свинцовой тучей нависает над ним, хотя на голову ниже, — ты правда решил, что такому как ты можно себя вести подобным образом? Мама сидит за столом спиной к Хенджину, низко склонив голову, пряча глаза в длине каштановых волос, словно сейчас очередная порка предстоит ей, а не Хенджину. Хенджин уже давно осознал, что ее сломали так же сильно и глубоко, как пытались сломать его самого с самого детства, что холод стекла и тишина кладбища в доме тоже преследовали ее всю жизнь, но она оказалась слишком слаба, и папа, к сожалению, не смог ей помочь, у нее не было никого как Феликс, кто смог бы заменить солнце и дарить тепло просто так. — Бабушка, — начинает Хенджин, прерывая нескончаемые обвинения, — я не плохой только из-за того, что рожден омегой. — Да брата моего убили за это. Хенджин знает это, но он знает это по-другому, знает, что это было пятьдесят третий год и тогда много людей похоронили, была война, голод, страх и горе, сделавшее из жизнь бабушки кошмар наяву, она потеряла брата в тот год, осталась совсем одна среди разбитого стекла и с разбитым сердцем. — Мама, посмотри на меня, — она разворачивается к нему, осторожно поднимая голову, боясь и напрягаясь всем своим существом. Она смотрит на Хенджина, но видит себя. Видит свои мягкие черты, бледные ладони, фарфоровость бумажной кожи, подрагивающие пухлые губы и силу в глазах, которой у нее самой никогда не было, кидается на него, прижимая к себе крепко-накрепко, и руки ее теплые настолько, как всегда мечтал Хенджин, слезы горячим свинцом катятся с ее щек, тычется слепым котенком в него и просит прощение. Но Хенджин давно ее простил. Хенджину шестнадцать, когда они с мамой и отцом уезжают из склепной тишины и пытаются построить все заново, он больше не врет матери, знакомит ее с Феликсом, ходят к психологу и под окном их нового теплого дома клумбы белых роз, гвоздик и пионов. Прости. Прощаю. - шепчут они. На календаре числа сменяются сентябрем, и к концу месяца у Хенджина в «инсте» появляется целая одна фотка с лицом. Он распечатывает ее и долго любуется — Феликс подловил его удачно, пока он залипал в телефон и не подозревал, что вот сейчас его обхватят со спины и крепко чмокнут в щеку. Слегка размыто и в фокусе все такое контрастное, аккуратный блонд Феликса и каштан волос Хенджина, он больше не боится этого цвета, много кожи, осень, все время вдвоем. Пара. Хенджин ставит на фотке дату. Шарит под кроватью в поиске своей заветной коробки с секретами, заботливо укладывая фотку туда. Хенджину восемнадцать, и за спиной его столько событий, битые стекла холода бабушкиного дома, уют и тепло кафе в западном районе, терабайты памяти на жестком диске записи танцевальных репетиций с Минхо, непрочитанное сообщение в какао от Джисона о новом кофе с апельсиновом соком в кафетерии в JYP, встречи с семейным психологом по средам и договор с мамой о походе по магазинам в субботу, исписанные тетрадные листы себе прошлому, в которых он просит у себя прощение, и себе будущему, где он полон безусловной гордости, холсты красок его чувств и любви, ожерелье меток по плечам и под кадыком, солнечная нежность Феликса. Мир такой несправедливый, в нем самые сильные люди ломаются от горя, и самые слабые становится сильными, чтобы не дать замерзнуть любимым, самые общительные - одинокие, и те, кто хотят остаться одни, - кажутся самым коммуникабельным, в нем тепло родительской любви и самых ласковых маминых рук у сирот, и резь слов шрамами по сердцу у тех, у кого есть и мама, и папа, и бабушка, в нем часто страшно и тоскливо. Хенджину было пять, когда он понял, что жизнь несправедливая штука и нужно уметь подстраиваться. Пока не встретил Феликса. Хенджину восемнадцать, он давно не подстраивается, давно не покорный и не молчаливый, может, иногда грубый, и смех у него как у чайки, а не перелив цветочных звоночков, он не прячет улыбок и не отводит взгляд, и ему совсем не стыдно. Хенджин не грустит, никогда не грустит. С Феликсом абсолютная невозможность отлипнуть друг от друга в съемной квартире и тонны самых мерзотных любовных стикеров в какао, подарочки, переплетенные пальцы, совместные фотки, самое залайканное фото в восьмимиллионной инсте тоже, конечно, с ним, свидания и поцелуи. Подходит десятая годовщина бок о бок с Феликсом, столько всего случилось, столько планов поменялось. Феликс по-прежнему ему улыбается и греет цеплячье сердце. Жизнь такая so good.