Плач

      Пиала за когда-то сгоревший дом. Восстановленный им самим по дощечке, но в памяти и ежедневных кошмарах всё ещё сжираемый безжалостным огнём солнца.       Пиала за родителей, любви которых он никогда не ощущал. Зачем-то «защитивших» его, но не защитивших самих себя. Будто они не подумали, каково будет их ребёнку хоронить их тела. Впрочем, такие родители точно бы не подумали.       Пиала за каждого, погибшего от меча или в огне, пока дом превращался в пепел. Сколько лет было самому младшему? Или всего лишь месяцев?       Пиала за каждого, погибшего в бесконечных изматывающих боях. Любой из них мог бы отказаться вступать в его ряды. Но они вступили. И погибли, защищая жизнь, свободу своих братьев и сестёр.       Пиала за зятя, понадеевшегося на счастливый конец.       Пиала за сестру, попытавшуюся достучаться до сердца тьмы…       .       Глава Цзян... может быть, Саньду Шэншоу или Цзян Ваньинь? нет, всего лишь Цзян Чэн осушает пиалу за пиалой.       Он уже в невменяемом состоянии.       Он осушает пиалу за пиалой.       И будет пить, пока не сможет выпить за последнего близкого человека, который погиб.       Пиала за…       Нет, он не может. Не имеет права поминать того, на кого сам повёл армию в желании… убить?       Или всё же освободить?       Пиала за…       Рука задрожала, пальцы с такой силой сжались, что расписанный драконами фарфор треснул и разлетелся осколками. Так же, с каждой смертью, пришедшей не по душу Цзян Чэна, разлеталось на осколки его сердце. От которого, в конце концов, ничего не осталось.       Он потерял всех, так зачем ему самому жить? Ещё и под этим удушающим солнцем... которое напоминает о солнце убийственном, когда-то посмевшем не только разрушить его дом, но и возвести на останках свои мерзкие флаги. Флаги давно спущенные и уничтоженные, но постоянно встающие перед глазами, стоило закрыть глаза.       .       Объятия ночи давили на плечи. Луна пряталась за облаками, словно не желала видеть того, кто вышел из дома. Цзян Чэн хотел пройтись по обновлённой Пристани Лотоса. Увидеть её, в очередной раз возненавидеть за то, что она не та, прежде чем...       Шаг за шагом давался с трудом, перед глазами всё плыло. Он никогда не пил так много раньше. И пожинал плоды, путаясь в ногах и не разбирая, где идёт. Хотел прийти в Храм Предков, чтобы там совершить задуманное. Но пьяные ноги принесли его совсем в иное место.       Куда?       Неужели (чужой) родной дом пытается остановить его?..       Ветер на миг охладил горящее лицо и словно бы прояснил мысли.       Далеко-далеко (или, наоборот, совсем близко?) послышался пронзительный детский плач.       Плач проник в полумёртвую душу, плач заставил идти за собой.       .       В доме, несмотря на ночь, горели свечи. Цзян Чэн кое-как вошёл, не с первого раза попав в дверь. Кое-как сфокусировал взгляд на вскочившей служанке.       — Глава Цзян? Что вы тут... почему вы в таком состоянии?       — Пошла прочь, — грубо сказал он. Язык заплетался.       Служанка ахнула.       — Ни в коем случае! Вы в таком состоянии...       — Я сказал, пошла прочь! — уже рявкнул он.       Плач стал громче и жалобнее. Цзян Чэн должен что-то сделать. Нечто в груди требовало что-то сделать.       — Я не могу.       — Можешь.       Но чтобы сделать, нужно прийти в себя. Он прикрыл глаза и разогнал духовные силы по телу, мгновенно трезвея. Медленно выдохнул, желая взвыть от боли, которая на свежую голову стала острее.       — Всё, я в порядке. Уходи. Если что, я позову.       Служанка, с подозрением поглядывая на него, повиновалась. Цзян Чэн знал: та не ушла далеко и ждёт малейшего тревожного звоночка. Молодец. Именно так и нужно следить за ребёнком.       За этим ребёнком.       Отчаянный плач раздавался из крохотной кроватки. Цзян Чэн медленно неуверенно подошёл. Увидев его, малыш тут же перестал плакать и протянул ручки. Даже улыбнулся. Неужели радовался старшему дяде? Перенял любовь к нему у матери? Или успел привыкнуть за несколько коротких встреч? Он свёл бровки и задрыгал ногами, требуя, чтобы его, наконец, подняли.       — Даже улыбка у тебя, как у твоей мамы, — прошептал Цзян Чэн, беря кроху на руки. Как всегда с опаской, что может навредить. Тот залепетал, схватился пальчиками за его волосы, неприятно дёргая, напоминая, что, вообще-то, Цзян Чэн не один, кое-кто у него всё же остался.       Слёзы застили глаза и закапали на круглые щёчки. Невыразимая боль почти заставила закричать, но он сдержался. Только они вдвоём и остались. Но.       Но они есть друг у друга.       Цзян Чэн осторожно прижал ребёнка к груди и прижался губами к лобику.       — А-Лин... Прости, что чуть не забыл о тебе.