скользя по грани

и мы бежим по полю из белых цветов а помнишь, как всё было хорошо? а помнишь, как всё было? а помнишь?

— чувства на ветер (мир, аманиэль)

Бокуто и Акааши всегда были близки.

слишком близки, возможно. по крайней мере, Бокуто Котаро словно и не думал соблюдать какую-либо дистанцию. он умел касаться не только руками, но и словами, взглядами, неуклюжим, но удивительно точным вниманием — и всё это Акааши Кейджи принимал с привычной сдержанностью, как будто так и должно быть. он не отталкивал — никогда. но и не приближался. Кейджи часто ловил себя на мысли, что не помнит, каково это — быть одному. с тех самых пор, как их пути пересеклись на площадке, Бокуто был рядом: как гром среди ясного неба, как солнце в зените, как нечто неудержимое и почти невыносимо живое. он врывался в день Акааши, как шторм — с криками, смехом, руками на плечах, ладонями, сжимающими запястья, будто чтобы убедиться, что Кейджи здесь, рядом, настоящий. и всё же были вещи, которые Бокуто делал не громко, не на публику — и именно они больнее всего отзывались в груди Акааши. он ждал его у ворот школы, даже когда шел дождь. без зонта. просто стоял и ждал, как будто другого выхода не существовало. он запоминал расписание его контрольных — и в те дни приносил любимый напиток из автомата, молча протягивал, будто между делом. он звонил, когда было поздно, когда в голосе уже не оставалось сил играть — и говорил: «просто хотел убедиться, что ты в порядке. можно я послушаю, как ты дышишь?» отмахивался от всех, кто даже косо смотрел в сторону связующего. и всегда, всегда звал его «мой Акааши». не в том смысле, как говорят о команде. в том, как держат при себе то, что слишком дорого, чтобы позволить остальным дотронуться. и это были мелочи. пустяки. но именно они будто вытягивали из Акааши сердце — по миллиметру, с каждой новой каплей внимания, которое он так отчаянно пытался не замечать. он не должен был этого чувствовать. он не имел права. так его учили дома — между сухими репликами о достоинстве, будущем и «нормальности». в этих стенах чувства делились на «допустимые» и «остальное». всё, что не вписывалось в рамки, отправлялось в молчание. он слишком хорошо знал, как быть таким, каким ждут. слишком рано научился не давать себе лишнего. но Котаро... Котаро не просил разрешения. он просто был. и именно это делало его самым опасным человеком в жизни Акааши Кейджи.

но слёз вода кричала: «лови», — но ты не ловил их слёз вода просила: «люби», — но ты не любил их так всегда ты любишь дождь, но только весенний но тогда что будет, если я стану тенью?

Акааши не помнил, когда впервые понял, что ему нравятся парни. это не было откровением — скорее, тихим осознанием, как тень, что ложится на стену в определённое время дня. просто однажды, разглядывая очертания чужой улыбки или угол наклона плеча, он понял, что в груди что-то дрогнуло. и это было не страшно. почти красиво. страшно стало позже. Акааши Кейджи тогда было четырнадцать, и он слишком поздно понял, что оставил тетрадь на столе в комнате. не тренировочную, не с домашкой. ту самую — с рисунками, с вырезками из журналов, с набросками лиц, тел, черт, которые хотелось изучать и запоминать, потому что они вызывали что-то. он вернулся с улицы — и понял, что тетрадь нашли по тишине в доме. отец сидел в кресле, словно ждал. — это что? — спросил он, не поднимая глаз. голос был тихим, как гроза, нависающая где-то у горизонта. и Кейджи ответил — потому что не умел лгать, не тогда: — моё. больше ничего не говорилось. не нужно было. то, как отец швырнул тетрадь рядом, неаккуратно, словно она заразная. как мать отвела взгляд. как потом, за ужином, никто не проронил ни слова. и позже — разговор. глухие фразы, как удары по стеклу: — ты ведь знаешь, что с этим жить нельзя. это позор. — ты всё испортишь. — ты же мужчина. ты же мой сын. в тот вечер Акааши долго стоял под душем, пока вода не стала обжигать кожу. потом стирал в памяти следы — рвал на части страницы, саму мысль. но не мог стереть одно: ощущение, что с ним что-то не так. не по правилам. не по схеме. с тех пор он стал идеальным сыном. примерным. сдержанным. чётким. не позволял себе шагать в сторону от ожидаемой траектории. он научился быть верным, умным, дисциплинированным. знал, каким хотят его видеть — и стал именно таким. и всё шло по плану, пока в его жизнь не вошёл Котаро. громкий, яркий, непредсказуемый. тот, кто мог сломать весь выстроенный порядок — не криками и шутками, а тем, как смотрел. как будто видел в нём не просто друга, не игрока, не идеального помощника, а просто — человека. Акааши боялся, что если поддастся — всё рухнет. вся выстроенная до мелочей жизнь, весь этот костюм «нормальности», сшитый под строгие мерки чужих ожиданий. он не мог позволить себе быть счастливым. это было не предусмотрено системой.

а тогда я буду верить, но не всегда, ведь сквозь года смотреть как темнота тебя давит сложно так смотреть на пустоты твоей бездну и тогда я свет включу и тени исчезнут

это было после тренировки. поздно. в спортзале оставались только они — маты убраны, мячи собраны, даже свет уже выключили в дальней части. осталась лишь тусклая линия света от ламп в коридоре, проломившаяся внутрь сквозь приоткрытую дверь. Бокуто стоял, опираясь на сетку. дышал тяжело, как будто только что пробежал спринт. хотя на самом деле просто — думал. Акааши, как всегда, собирал остатки формы. спокойно. методично. — эй, Акааши... Кейджи не обернулся. он знал этот тон. в нём было что-то слишком... серьёзное. — хм? — ты же знаешь, что ты мне нравишься, да? секунда — и все звуки исчезли. Акааши замер с майкой в руках. мягкая ткань вдруг стала казаться тяжёлой, как свинец. он не поднял взгляда. не двинулся. лишь сжал пальцы крепче. — Бокуто-сан... — тихо. почти шёпотом. — не надо. — почему? — Бокуто шагнул ближе. — потому что ты это знаешь, и делаешь вид, что не знаешь? потому что тебе неудобно? или... потому что ты тоже что-то чувствуешь, но тебе страшно? — я не... — только не ври. пожалуйста. не мне. он оказался рядом — близко. не касался, но Акааши чувствовал, как будто ладонь сжала его грудную клетку изнутри. — ты знаешь, что я смотрю на тебя, и улыбаешься. ты позволяешь мне заботиться, быть рядом, быть нужным. и при этом — убегаешь каждый раз, когда я подхожу ближе. молчание. — я просто хочу знать. это что-то, что ты не хочешь... или что-то, что ты боишься хотеть? Акааши поднял взгляд. глаза — темнее, чем обычно. пустыня эмоций, тщательно скрытая под слоем спокойствия. — это ничего не изменит, Бокуто-сан. — изменит. для меня — изменит всё. — я не могу. — голос сорвался. — не могу быть таким. он хотел добавить «прости», но не смог. потому что это не была вина. это было проклятие. Бокуто опустил плечи. не от боли — от бессилия. оттого, что стоял перед дверью, которую нельзя открыть, даже если у тебя в руках все ключи. — тогда я всё равно останусь. просто... буду рядом. до тех пор, пока ты не решишь, что хочешь меня впустить. и ушёл первым. Акааши стоял в темноте ещё долго, сжимая в руках чужую майку. она пахла потом, мятой травой, и — Бокуто. и от этого хотелось выть. — лучше бы ты молчал... — было сказано в пустоту.

чувства на ветер, чувства на ветер мы с тобой вроде бы есть, а вроде и нету я любовь чувствовал сильно так чувствовал кожей, но теперь что нам поможет, что нам поможет?

Бокуто вышел на улицу, будто в вакуум. ветер был холодным, влажным, прилипал к коже, как недосказанность. он не надел куртку — забыл. или не хотел. тело горело после тренировки, после разговора, после него. он шёл по знакомому пути, не глядя вперёд. внутри — глухо, как в пустом спортзале после выключения света. в голове снова и снова проигрывались слова Кейджи — сдержанные, точные, как и всегда. без эмоций, почти вежливо. почти. «я не могу.» не «не хочу». не «не люблю». а «не могу». как будто быть с ним — это преступление. как будто он сам — это ошибка, с которой нужно быть осторожным. Бокуто сел на скамейку под навесом автобусной остановки. поздний вечер стучал по крыше мелким дождём, и в этом стуке было больше утешения, чем в чьих-то словах. он не плакал. никогда не плакал из-за себя. только из-за проигрышей. из-за товарищей. из-за несправедливости, которую можно было побороть. а как бороться с тем, что тебя как будто бы любят... но боятся? он вспомнил, как Акааши поправлял повязку на его запястье. как подсовывал бутылку с водой, когда он забывал пить. как знал, когда нужно поддержать, и когда — промолчать. в каждом взгляде было то, что сложно назвать, но легко прочувствовать. только теперь это всё казалось не подарком — иллюзией. «я всё испортил». эта мысль вцепилась в него, как гвоздь в ладонь. слишком прямо. слишком быстро. слишком близко. он хотел сделать что-то важное. дать Акааши свободу быть собой — хотя бы с ним. а в итоге только запер его крепче. загнал в угол. сделал хуже. и всё равно, даже сейчас — несмотря на боль, несмотря на горечь, — он не мог злиться. только любить. тихо. упрямо. издалека, если придётся. если ему нужно время — я подожду. если он меня забудет — я не забуду его. потому что любовь для Бокуто Котаро — это не про ответ. это про чувство, которое не отпускает даже тогда, когда уже нечего держать.

как мне дальше петь тебе? как мне дальше в глаза смотреть тебе? как мне снова жить теперь? ты ведь самая ценная из потерь

и всё изменилось. почти незаметно. Бокуто больше не прикасался к нему дольше, чем нужно. не заглядывал в глаза. не смеялся слишком громко рядом — только обычное: тренировка, игра, дежурное «спасибо за пас» с той же яркой улыбкой. только теперь она не касалась глаз. стала чуть выцветшей. как старая фотография — светлая, но далёкая. Акааши чувствовал это. и это сводило с ума. он ждал, что Бокуто снова подойдёт, снова встряхнёт — ворвётся, как всегда. но нет. он остался — да, рядом — но больше не лез в душу. он перестал бороться. и в этом было что-то невыносимо болезненное. как будто теперь бороться приходилось только Акааши. он видел, как тот всё равно смотрел. когда думал, что никто не замечает. когда они пересекались взглядами — мимолётно, почти случайно. и в этих взглядах больше не было вопроса. только ответ. «я всё ещё здесь, но только если ты сам подойдёшь.» это было честно. это было жестоко. Акааши начал засыпать позже. прокручивал в голове сцену снова и снова — его слова, свои. ощущение, будто сердце распухло от несказанного. он вспоминал, как ещё в детстве отец нашёл под кроватью журнал — тот журнал — и как молчал потом почти неделю. как потом за ужином сказал спокойно, почти буднично: — Кейджи, тебе стоит уже понять, каким ты должен быть. чтобы не разрушить свою жизнь. и Акааши понял. слишком рано. слишком точно. но теперь, глядя на Бокуто, который перестал бороться за него, он впервые почувствовал, как разрушает себя сам. и не понял — зачем. зачем защищать то, что уже давно прогнило внутри. зачем бояться чувств, которые — единственные — кажутся настоящими.

слышу снова шум в ушах и как за тобой захлопнулась дверь я ухожу не зная, что будет теперь

он подошёл к нему после игры. на улице, в сером переулке за спортзалом. просто вышел следом. Бокуто удивлённо обернулся, приподняв бровь. — эй. что-то случилось? — ты всё ещё... — Акааши остановился, вдохнул. — …всё ещё хочешь быть рядом? Бокуто замер. его лицо — как солнце, которое боялось снова светить. — конечно, хочу. — даже если я… всё ещё не могу назвать это? — даже если ты никогда не назовёшь. — даже если я просто... твой сеттер? — даже если ты просто — ты. и это было как пощечина. как дождь в жару. как разбитая стена. Акааши не обнял его. не поцеловал. но он остался рядом. он не ушёл. и в этом — было больше признания, чем в словах.

может найду что-то лучше, кто знает? может моё сердце ещё расцветёт завтра ты меня может и не узнаешь знаю, пока болит сильно, но всё пройдёт завтра

он снял ботинки, аккуратно поставил их рядом с дверью. как всегда. всё — как всегда. но в воздухе было что-то не то. тишина слишком глухая. сам воздух — густой, как перед грозой. Акааши поднялся по лестнице — шаги мягкие, почти бесшумные. дверь в его комнату была приоткрыта. секунда — и он понял. что-то не так. слишком светло. слишком пусто. он толкнул её шире — и сердце сразу ухнуло вниз. комната была перевёрнута. шкаф открыт. ящики вывернуты. книги сдвинуты, в стопке кое-как. постель смята. одежда раскидана. бумаги — листы домашек, рисунки, даже простые тетради — валялись на полу. но взгляд сразу нашёл это. открытка. маленькая. с заломленным углом. красная, почти детская. там — надпись знакомым, чуть корявым почерком: «с днём всех влюблённых, Акааши! ты, наверное, думаешь, что это глупо, но я просто… просто хотел, чтобы ты знал. мне с тобой — всегда хорошо. всегда тепло. я люблю тебя.

Бокуто Котаро»

он не выбросил её. никогда не собирался. он просто… спрятал. за коробкой с тетрадями. как будто мог оставить себе хотя бы это. один маленький тайник, в котором его чувства были не преступлением. сзади послышались шаги. тяжёлые. знакомые. — что это? — голос отца. холодный, плоский. Акааши не обернулся сразу. он всё ещё смотрел на открытку, будто та обожгла ему ладони. — это… просто подарок. — просто? он услышал, как отец вошёл. медленно. и слова — как гвозди. — я знал, что ты странный. всегда был. с самого детства. тихий. слишком тихий. и этот твой волейбол. парни. всегда только парни. но я думал, ты умный. я думал, ты усвоил урок тогда, что ты… нормальный. слова резали, как бритва по коже. — папа… — не смей меня так называть. и тогда Акааши обернулся. на его лице — ни одной эмоции. он знал: если покажет хоть каплю — станет хуже. — это… не важно. это просто открытка. мы друзья. — не ври мне, Кейджи. не мне. — голос сорвался, стал яростным. — ты думаешь, я слепой? думаешь, не вижу, как ты смотришь на этих… мальчиков? как они на тебя смотрят? как этот… Бокуто на тебя смотрит? Акааши сжал кулаки. сильнее, чем когда-либо на площадке. — это не твоё дело. удар пришёл неожиданно. резкий. по щеке. не очень сильный — не как в кино. но достаточно, чтобы лицо дёрнулось в сторону, чтобы запеклось в горле. чтобы хотелось не заплакать — исчезнуть. он не сразу понял, что второй удар пришёлся по губе — почувствовал только вкус крови. металлический, тёплый, мерзко настоящий. Акааши пошатнулся и задел плечом стену. обои шершаво проскребли по коже сквозь тонкую ткань формы, в висках стучало. — ответь мне, Кейджи! — отец навис над ним, сжимая кулаки так, будто бился не с сыном, а с собственным страхом. — кто он для тебя?! этот мальчишка… этот чёртов Бокуто?! имя, вырванное из его рта, прозвучало как проклятие. как что-то грязное. как осквернение того самого чувства, которое Акааши боялся даже в себе произносить вслух. — папа… — голос сорвался, — пожалуйста, перестань… он не просил прощения. он не отказывался. просто умолял остановиться, потому что всё внутри уже дрожало. потому что знал — ещё немного, и он не выдержит. треснет. — стыд! — рявкнул отец, и рука вновь сорвалась с места. Акааши закрылся ладонью, но удар всё равно пробил сквозь. он зацепил ухо, висок, что-то щёлкнуло в челюсти. в глазах потемнело. — сначала эта хрень с твоими взглядами, мерзкими рисунками. потом — открытка. ты думаешь, я не знал? думаешь, не видел, как ты смотришь на него? как ты прячешь глаза, когда говоришь о нём? я всё это видел. я закрывал глаза. до сих пор. — я не выбирал! — сорвалось у Акааши. — я не просил быть таким… он не знал, как объяснить. что это не причуда. не подростковый бунт. не порча. что он просто… такой. всегда был, сколько себя помнил. — не смей! — отец схватил его за ворот. — не смей делать из себя жертву! он прижал его к стене, и Акааши впервые в жизни испугался настоящего. не просто злости, не громких слов. а того, что сейчас — дальше. что сейчас будет хуже. что он больше не узнавал того, кого звал отцом. — жалкий... — прохрипел отец, сжимая ворот его рубашки всё сильнее. — я растил тебя не для этого. не для... — он будто захлебнулся собственным ядом, отшатнулся на шаг и тут же снова бросился вперёд. пощёчина — хлёсткая, звонкая — обожгла кожу. Акааши качнулся вбок, снова ударился плечом о стену, и в голове всё на секунду зазвенело пустотой. — ты хочешь быть позором семьи?! — отец кричал теперь в упор, так, что в ушах звенело. — хочешь, чтобы над нами смеялись?! ещё один удар — не кулаком, ладонью, но с такой силой, что губы Акааши надломились и наполнились металлическим привкусом крови. он даже не поднял рук, чтобы защититься. больше не смог. каждая попытка выдохнуть оборачивалась всхлипом. страх, доселе зажатый где-то глубоко под кожей, вспучивался, поднимался наружу. и в этой липкой пустоте — в ужасе и боли — Акааши вдруг впервые понял, что этот человек не остановится. никогда. что бы он ни сказал. кем бы ни был. его уже не спасти. — хватит!!! вопль пронзил комнату. мамина фигура в проёме — с лица её будто стерли всю мягкость, всю привычную усталость. теперь это была женщина, готовая защищать сына до последнего. — что ты творишь?! это же твой сын! ты... ты посмотри, что ты с ним сделал! она бросилась вперёд, оттолкнула мужа — пусть не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся. Акааши почувствовал, как дыхание возвращается в лёгкие, как будто до этого он не дышал вовсе. — он больной, — процедил отец. — его нужно лечить. — ты больной, — остро ответила мать, едва всхлипывая. — убирайся вон! чтобы я ноги твоей здесь больше не видела! — её голос был сорван, но сильнее любого удара. она прикрыла собой Акааши, будто щитом. руки дрожали. он видел, как по её щеке катится слеза. она что-то кричала — то ли ему, то ли себе. и в этот момент… Акааши понял, что не может больше. ни дня. ни часа. ни секунды. он отпрянул, выскользнул из-за её спины. рывком открыл дверь. босиком по коридору, потом — в кроссовки на ходу, куртка — на тело. лестница мелькала под ногами, как в бреду. холодный воздух ударил в лицо, и всё, что он чувствовал — это: бежать. просто бежать. впервые за долгое время — не знал, куда идти. знал только одно: у Бокуто будет тепло. у него — не спросят «почему». не ударят. не назовут неправильным.

дверь за тобой закрою на ключ и что что останется мне — только память и потеряв что-то больше, чем просто «всё» может твоя тень снова светом станет

Бокуто Котаро не спал. он редко спал нормально в последнее время. не с тех пор, как сказал всё, что чувствует, и получил в ответ — тишину. Акааши не ушёл из его жизни, но будто стал дальше. осторожнее. сдержаннее, чем раньше. будто держал Бокуто на вытянутой руке, где-то между «не бросай» и «не подходи ближе». Бокуто учился молчать. учился улыбаться, будто ничего не случилось. учился быть рядом — просто рядом, если больше ничего не позволено. он сидел в тёмной комнате, спиной к стене, в наушниках играл мягкий джаз, который он включал, когда думал о Кейджи. и тогда раздался стук. глухой. сбивчивый. почти испуганный. Бокуто встал мгновенно. сперва подумал, что показалось. но стук повторился. он бросился к двери — босиком, без рубашки, в спортивных штанах, с замирающим сердцем. он открыл — и замер. на пороге стоял Акааши. промокший от дождя, будто шёл под ним всю дорогу. волосы прилипли ко лбу. куртка нараспашку, под ней — лишь футболка. голос сорвался, прежде чем он успел хоть что-то сказать. но Бокуто не услышал бы всё равно. потому что смотрел на его лицо. сбитая губа. синяк под скулой. красная полоса на шее — будто от руки, сжатой слишком сильно. и его руки… дрожащие, полураскрытые, как у птицы с поломанными крыльями. — Акааши, — выдохнул он. так, как будто всё это время держал дыхание. Кейджи хотел что-то сказать. что-то, может, простое, вроде «можно я…», или «прости», но из горла сорвался только всхлип. слабый, задавленный. он сжал пальцы на груди, как будто пытался сдержать себя, но ноги подкосились. его тело качнулось — и Котаро поймал его. он заключил его в объятия, даже не осознавая, насколько крепко. почувствовал, как мокрая куртка прилипает к его коже. как Акааши вздрагивает. как сжимается в нём, будто всё внутри у него вот-вот лопнет. — эй, всё хорошо… — прошептал Бокуто, не зная, врёт или верит. — ты здесь. всё… всё уже хорошо. Кейджи не ответил. он просто вцепился в его плечи — с неожиданной силой. как утопающий. как тот, кто больше не может один. — он нашёл открытку, — выдохнул он в его грудь. — он… знал. Бокуто замер. — он…? — начал он, но не закончил. не нужно было. всё уже стояло перед ним — кровь на губе, пустые глаза, дрожь. и тогда он просто обнял его крепче. обнял так, как будто хотел зашить его трещины. как будто мог этим объятием заглушить всё, что было до. Акааши впервые не сопротивлялся. не отстранялся. не говорил «не надо». он просто оставался в его руках, пока всё внутри не рухнуло — и он не заплакал. беззвучно. судорожно. с болью, которую держал в себе слишком долго. а Бокуто Котаро стоял в темноте прихожей и держал его — своего Акааши Кейджи. всего. слепого от слёз. трясущегося. живого. и, может быть, именно в эту ночь что-то наконец стало не «невозможно», а просто настоящее.

чувства на ветер, чувства на ветер мы с тобой вроде бы есть, а вроде и нету я любовь чувствовал сильно так чувствовал кожей, но теперь что нам поможет, что нам поможет?

Акааши долго стоял под душем. Бокуто знал — не только из-за воды. там, за закрытой дверью, была его тишина. его попытка заново собрать себя из обломков. он оставил на стиральной машине чистую футболку — свою любимую, чуть потёртую, мягкую от стирок. и спортивные штаны, в которые сам влезал только на лето. Акааши точно подойдут. на кухне свет был тусклый, лампа под потолком лениво покачивалась от сквозняка. Котаро налил чаю — крепкого, с медом. тепло, которое можно держать в ладонях. не слова, но забота. когда он вернулся в коридор, дверь в душ ещё была закрыта, из-под неё клубился пар. и в этот момент скрипнула лестница. секунду спустя на кухню заглянула его мама — в халате, с растрёпанными волосами, сонная и встревоженная. — Котаро?.. — голос шепчущий, будто не хочет напугать. — что происходит? он не сразу ответил. лишь поставил чашку на стол. потом выдохнул, как перед прыжком. — Акааши здесь. ему… ему плохо. мама подошла ближе, уловила в его голосе что-то, чего хватило, чтобы не спрашивать лишнего. — что-то... дома? — почти одними губами. Бокуто кивнул. потом покачал головой. — его отец нашёл открытку. и... ударил. на секунду — долгая тишина. потом шаги по лестнице: отец. молча, в футболке и трениках, с хмурым лицом, как всегда, когда что-то серьёзное. — полиция? — спросил он глухо. — это не шутки, Котаро. — не надо, — сказал тот, почти умоляя. — он… он боится. он только что сбежал. я не хочу, чтобы его сейчас снова рвали на части. он не закончил. и не надо было. родители переглянулись. мама обняла его за плечи — тихо, мягко. пальцы гладили спину, будто это он был сейчас ребёнком. — мы знаем, Котаро. мы… всегда знали. и это — нормально. он — это нормально. мы не будем вмешиваться, — сказала она. — только если он сам захочет. только если попросит. Котаро не смог сказать ни слова. только обнял мать на секунду — коротко, судорожно, а потом родители ушли. Котаро тоже, как только дождался Акааши. довёл его своей комнаты, всучив в руки чай, будто это могло как-то исцелить его. он выглядел… пустым. не плакал. не дрожал. не смотрел в глаза. Акааши пил медленно. маленькими глотками. как будто вспоминал, как это — быть теплым. а потом сел рядом. не вплотную. но и не на расстоянии вытянутой руки. — спасибо, — только и сказал. Бокуто кивнул. тоже молча. они сидели в полумраке, чай остывал в чашках, ночь шла к рассвету. а потом Акааши заговорил. не диалогом. не рассказом. просто — начал говорить. о том, как пришёл домой. о том, как услышал, что в комнате кто-то есть. как сердце ухнуло в пятки, потому что он сразу понял — понял, что нашли. та открытка. единственная. наивная, которую Бокуто вырезал вручную. он тогда не ждал ответа. просто хотел, чтобы Акааши знал. и тот знал. и не выкинул. он сохранил. а потом говорил — отрывисто. про голос отца, который стал чужим. про то, как сначала была тишина. потом — взрыв. обвинения. ругательства. и наконец — руки. грубые. бьющие. и тогда он заплакал снова. снова беззвучно. но Бокуто заметил — по тому, как плечи вздрагивали. он просто положил ладонь ему на спину. не обнимал. не давил. и Акааши не отстранился. — прости, что не мог ответить тебе, — шепнул он потом. — прости... Бокуто сжал его ладонь. осторожно, но крепко. — тебе не за что извиняться.

слышу снова шум в ушах и как за тобой захлопнулась дверь я ухожу не зная, что будет теперь может так будет лучше ты верь в это.

Акааши заснул не сразу. тело всё ещё болело, особенно скулы и рёбра. но было что-то гораздо больнее — внутри. там, где прятались слова, которые он столько лет боялся сказать вслух. он лежал на боку, спиной к Бокуто, в узкой, давно знакомой кровати. её матрас немного проминался, пах подушкой Котаро — смесью кондиционера для белья и чего-то очень своего, родного. Бокуто не спал. он просто лежал рядом, на спине, сдерживая желание протянуть руку. и всё-таки, в какой-то момент Акааши сам дотянулся до его ладони — легко, словно извиняясь. и Бокуто понял. это — разрешение. осторожно притянул его к себе, позволив устроиться у себя на груди. Акааши засыпал впервые за долгое время не один. и впервые — не в страхе, а в безопасности. а утро было неожиданно тихим. на кухне пахло выпечкой, яичницей и чаем. мама Бокуто суетилась у плиты, отец сидел за столом, просматривая новости на планшете. и когда Кейджи вошёл, в чужой — но уже почти своей — футболке и с растрёпанными волосами, он чуть застыл в дверях. но Бокуто сразу оказался рядом. почти незаметно положил руку ему на плечо, будто говорил: я здесь, иди, ты в безопасности. — доброе утро, Акааши-кун, — с улыбкой сказала мама, будто ничего страшного не случилось. — ты голодный? он кивнул. очень осторожно. — садись. у нас остались круассаны. свежие, клянусь. они ели молча, но это была добрая тишина, нарушаемая лишь бормотанием телешоу по телевизору на фоне. когда родители переглянулись — он увидел в их взглядах не жалость, а поддержку. принятие. после завтрака, пока Бокуто ставил кружки в посудомойку, отец отложил планшет. — мы можем отвезти тебя домой. если хочешь. — мы будем рядом, — добавила мама. — тобой. что бы ты ни решил. Акааши долго смотрел в чашку. потом — на Бокуто. и кивнул. у дома его встречала мать. она стояла у ворот, с сумкой через плечо, лицо — опухшее от слёз, но взгляд твёрдый. она подошла сразу к Акааши, взяла его за руки, дрожащие, но нежные. — прости меня, — выдохнула. — прости, что не увидела. прости, что не встала между вами раньше. прости, что тебе пришлось самому пройти через это. Акааши не ответил сразу. только смотрел. потом — тихо: — где он? — я выгнала его. вчера ночью. сказала, чтобы не возвращался. подаю на развод. он кивнул. и вдруг — уткнулся в её плечо. без истерики, без слов. просто — прижался. мать гладила его по голове, повторяя: прости, прости, прости… Бокуто стоял чуть поодаль, рядом с родителями, и смотрел, как Акааши наконец-то позволил себе быть сыном — любимым, не сломанным. женщина подошла к ним чуть позже, глаза всё ещё влажные. — спасибо, — сказала она, глядя на родителей Бокуто. — вы сделали то, что я не смогла. вы спасли моего мальчика. Бокуто впервые в жизни видел, как его отец крепко пожал руку другой женщине, с тем уважением, которое трудно выразить словами. а мама тихо обняла Акааши за плечи, как будто говорила: ты теперь не один. Никогда больше не один.

***

прошло чуть больше месяца.

Акааши теперь жил с мамой в небольшой квартире в другом районе — не слишком далеко от школы, но достаточно далеко, чтобы не видеть окна отцовского дома. комната была почти пустой — книги, кровать, стол у окна и тот самый ящик с открытками от Бокуто, которых стало больше и которые он больше не прятал. они с мамой начали дышать свободно. готовили вместе ужин, устраивали «вечера без телефона», а по субботам ездили в гости к родителям Бокуто — те встречали их, как родных. мама Акааши быстро подружилась с мамой Котаро: оказалось, у них одинаковый вкус в чае и одинаковая привычка говорить «угу-угу» в телефон. отец Бокуто и вовсе стал звать Кейджи «сынок» — не нарочито, не в шутку, а между делом, как будто всегда звал. он всё ещё просыпался по ночам — иногда от снов, иногда от тишины. но рядом всегда была тёплая кружка чая, запах успокаивающего бальзама и плед, заботливо наброшенный на кресло. мама смотрела на него иначе — будто боялась даже дыханием нарушить хрупкий покой. а он всё больше учился жить, а не просто существовать. с Бокуто они виделись почти каждый день. не потому что надо — а потому что так хотелось. поначалу Акааши держал дистанцию: разговаривал, отвечал, но почти не прикасался. теперь — иногда сам мог взять его за руку. в шумной толпе. в коридоре школы. коротко, уверенно, будто проверяя — он всё ещё здесь? и Бокуто всегда был. они стали чаще оставаться вместе после тренировок. Акааши приходил к нему на вечерние забросы мяча, даже если сам не играл. просто сидел на полу у стены, читал что-то или разбирал конспекты. Бокуто делал вид, что не смотрит. но смотрел. всегда. однажды вечером, когда солнце заливало комнату расплавленным золотом, Акааши сказал: — Котаро. — м? — ты ведь всё ещё… — он запнулся. но взгляд не отвёл. Бокуто поднял глаза от тетради. замер. грудь сжалась, сердце сдавило. — всё ещё люблю тебя? — тихо. Акааши кивнул и подошёл ближе. — я... теперь знаю, что не должен бояться этого. я не хочу больше притворяться. не перед собой, не перед тобой. Бокуто молчал. он боялся дышать. а потом Акааши — Акааши Кейджи, с тонкими пальцами и сдержанным голосом — осторожно взял его за руку. наклонился ближе. к губам. и прошептал заветное. это было не громко. но для них — громче всех криков мира. и когда-нибудь Акааши, может быть, и скажет: "ты меня спас."