Каждый раз возвращаюсь к тебе

Это было прошлым летом. Погода оставляла желать лучшего: глубоко синее небо, полностью затянутое тяжелыми низкими тучами, не смотря на теплый, влажный воздух, навевало совсем не веселое летнее настроение. Этот отпуск специально планировался на самые теплые солнечные дни августа, видимо, лишь для того, чтобы плескаться в крытом бассейне и запивать, пусть и радостные, но, крики детей гремучими смесями на баре. Типичный семейный отдых, не так ли? Вот и Лили с Роуз прыгают в нарукавниках с бортика в бассейн, где их ловит Рон. А здесь на лежаках Джинни и Герми потягивают мартини в попытках поймать солнечные лучи, которые вовсе не собирались одарить отдыхающих своим присутствием. Гарри сидит на бортике бассейна, задрав голову к темному небу, выглядящему совсем мрачно на контрасте с зеленой кроной гор. Вон там пролетает косяк птиц, унося последние теплые дни с собой. И Гарри не может оторваться от неба, не может опустить взгляда, что-то заставляет его рассматривать каждый клочок туч. Его взгляд переходит на высокое здание отеля, где они с друзьями остановились. Черные лаконичные стены, ресторан на крыше. В здании этажей 8, не больше. Его взгляд цепляется за фигуру в белом халате на одном из балконов. Он смутно видит очертания черных волос по плечи и бокала в тонкой руке, – очки на голове, чтобы не забрызгать. Эта фигура кажется ему знакомой, потому, движимый непонятным желанием рассмотреть человека на самом высоком этаже отеля, он натягивает очки на нос и наконец всматривается в фигуру на балконе и... Узнает. Это должно быть шутка, но нет. Там, на балконе номера на 8 этаже семейного отеля, действительно стоит его бывший профессор уже как 12 лет числившийся погибшим. Сначала Гарри не верит, но сомневаться в здравости своего рассудка причин нет и ему приходиться поверить своим глазам. Вот он, стоит в белом халате, перевязанном на талии поясом, держа в руке бокал вина, смотря куда-то где по-идее должно быть море, выглядя то ли уставшим и разбитым, то ли сонным... Но не долго Гарри удается разглядывать чудом выжившего, посмертно признанного «героя войны», ведь тот разворачивается и уходит в номер, плотно закрыв балконную дверь. *** Проснувшись первым утром в объятиях белых покрывал и жены, Гарри натягивает очки и будит остальных на завтрак. Уже 9:04, он вот уже час идет, а они нагло отсыпаются в кроватях. Натянув рубашку и шорты подстать остальной семье в пляжных вещах, он смотрится в зеркало, чистя зубы и на него накатывают воспоминания прошедшего дня. Он все надеется разглядеть недавнюю находку в толпе завтракающих, но сильно на это не рассчитывает. Вдруг показалось? Но мысли быстро отгоняет суета детей и Джинни, уже торопящих его на завтрак. Вместе с семьей Рона и Гермионы они спускаются в столовую под разговоры и шутки. Вот еще не до конца проснувшийся Гарри накрадывает себе яичницу в тарелку, когда его взгляд выхватывает все ту же черную макушку в толпе. Тот, кого он так хотел и боялся увидеть снова действительно стоял практически перед ним, у кофейного аппарата в цветастом пляжном платье до самого пола с заправленной за ухо черной прядью, на худых руках тонкие браслеты. Гарри так и остается стоять, замерев, у подноса с яичницей, пока его грубо не отталкивают в сторону со словами «Хватит на телок заглядываться». Гарри ошарашенно отмирает, но отвечать не спешит, ведь тот человек, кого он знал замкнутым и мрачным профессором зельеварения сейчас стоит и мило улыбается какому-то иностранцу. Улыбается. Гарри никогда не видел на этом лице улыбки, а сейчас она адресована совершенно случайному незнакомцу. На секунду он засомневался: вдруг правда обознался? Вдруг правда не он? Но нет. Тот же профиль, те же глаза, те же жесты, те же руки, тот же голос и тот же... Шрам на правой части шеи. Сомнений нет, Гарри не обознался. Видимо так долго пялился, что его взгляд не остался незамеченным, его дернули за рукав. Обернувшись, он увидел Гермиону, та озадаченно спросила «ты чего?». Он хотел уже было указать на сцену, привлекшую его внимание, но толпа отдыхающих заслонило ту от их глаз, потому Гарри просто растерянно отмахнулся и поспешил занять свое место за столом. Вот он уже сидит и жует безвкусный завтрак, а взгляд прикован к столику у окна, за которым сидит все тот же бывший преподаватель и продолжает вежливо и даже кокетливо улыбаться иностранцу, подпирая подбородок изящной рукой и слушая что-то, что вещает незнакомец. Некогда устрашающая фигура сейчас выглядит миниатюрно на фоне высокого загорелого собеседника. Но Гарри приходится отвести взгляд, ведь объект его внимания покидает столовую, скомкано попрощавшись с случайным собеседником, и переключиться на разговор за столом.                                *** Северус едва ли не бежит по коридорам отеля, нервно жмет на кнопку лифта, но вскоре бросает это дело и бегом поднимается на 8 этаж по лестнице, быстро захлопывает за собой дверь номера и падает на колени, закрывая лицо запястьями. Истерика накрыла ох как не вовремя. Он увидел на экране телефона «перезвони, прошу» от контакта, который давно надо было переписать. Ему больно каждый день принимать решение молчания. Он ни слова не отправил ему с момента своего отъезда, даже не предупредил, а ведь этот контакт звонил каждый день, писал и днем и вечером и когда был занят и когда был с семьей, все хотел услышать хоть слово, но не получал ни единого признака внимания. Северус понимает, что поступает эгоистично, понимает и корит, ненавидит всех и себя за то, что не может переступить через себя, когда это так надо. Вот и сейчас он дрожащей рукой нащупывает палочку, ставит заглушающие и кричит. Кричит долго, громко и надрывно. Дрожит и бьется затылком о стену. Он не знает как долго это продолжается, но когда сил не остается за окном уже смеркается. Он поднимается, на ватных ногах идет к ванной. Умывается холодной водой, дрожащими руками вытирает лицо полотенцем. Смотрит в зеркало и хочет его разбить. Но все же решает просто прогуляться по набережной. Выходит из номера и медленным шагом доходит до лифта. 8,7,6... Мерцает табло лифта. 5. Лифт останавливается и входит молодой человек, становится рядом и, откровенно говоря, пялится. Конечно Северус узнал вошедшего. Как же, сам Гарри Поттер. Как не вовремя. Пристальный взгляд раздражает и надоедает. Он наклоняется к нему и не глядя тихо произносит «Поттер, хватит пялиться.». «1 этаж» – оповещает диктор и двери открываются, выпуская их. Наконец Северус выходит на свежий воздух и направляется к безлюдному пляжу. Ветер приятно бьет в уставшее лицо и позволяет дышать полной грудью. Вдох и выдох. Штиль.                                  *** Уютный вечер в номере Уизли с алкоголем и шашлыками продолжается уже второй час, Гарри нужно покурить. И подумать. Он выходит из номера и поднимается на крышу. Темно, только придорожные фонари снизу светят, едва освещая поверхность крыши. Он достает синий кент и зажигает. Красной точкой тлеет кончик крепкой сигареты и он впускает дым в легкие. Много произошло за сегодня. Страшно представить что будет дальше. Осталось полторы недели отпуска и все это время он проведет в одном отеле с тем, человеком, кого ненавидел всю жизнь и простил в один день. Исправно, как часы, после мыслей появляется и сам предмет мозгования уже в который раз. Худая и, как оказалось, довольно низкая фигура сидела на каком-то блоке ближе к краю крыши. Да, что бывший преподаватель ниже его на целую голову он заметил только сегодня, что оказалось весьма неожиданным. Гарри приближается и садится рядом. Фигура не обращает н капли внимания на него, сидит так же спокойно и расслабленно, несвойственно тому, кого знал Гарри, но видимо пора менять свои представления о людях. Он затягивается. И снова, и снова. Но все же решается. – Можно спросить? – тихо произносит он, сразу же прильнув к сигарете губами. Фигура облокачивается назад на руки и выжидающе смотрит на него. Наконец гарри смотрит в черные глаза. Нежный ветер обдувает лицо и слегка колышет волосы. – Почему? У вас могло быть все. Признание, слава, деньги... Но вы отказались от этого. Человек рядом не отвечает, будто знает что Гарри хочет спросить другое. И Гарри чувствует это и спрашивает. – И как вам сейчас? – Очень даже хорошо. Никаких запретов и ни грамма за душой. – Легко отвечает бывший профессор. Гарри рассматривает его. Черные локоны развеваются на ветру, глядящие в душу глаза, воздушное платье, скрывающее все тело кроме шеи и четверти рук. Казалось бы, все то же, что и было до войны, но одновременно что-то изменилось. Гарри предлагает сигарету. – Курю только тонкие. – Коротко отвечает собеседник. Вдруг начинает звонить телефон. Не его, свой Гарри оставил в номере. Мужчина рядом поднимает свой телефон, смотрит на экран и выключает звук. Достает сигареты, наскоро зажигает и затягивается. Сигареты действительно тонкие. Рон называет их «бабские», но в этих руках они выглядят весьма уместно. На телефон курящего приходит сообщение – фонарик мигает. Бывший профессор затягивается сильнее, докуривает, поднимается и уходит, оставляя Гарри думать над своим ответом.                                  *** Снова приходится позорно сбегать. Опять. Он не может взять себя в руки. Северус снова себя ненавидит. Снова запирает дверь. Бежит в ванную. Телефон как назло включается и на экране всплывают уведомления «возьми трубку, пожалуйста», «я не выдерживаю», «знаю, что тебе хуже», «прости, только возьми трубку», «мне нужно услышать тебя», «пожалуйста». Слезы застилают глаза, катятся по щекам и капают на пол тяжелым стуком. Руки сами открывают кран, сдвигают смеситель влево, из крана течет кипяток. Боль обжигает. Он так давно этого не делал. Боль отвлекает, перебивает. Он стоит так еще несколько минут, пока слезы не перестают идти. Закрывает кран и вытирает руки. Сбрасывает платье и открывает шкаф. На вешалке висит одна случайно захваченная рубашка. Его рубашка. Он снимает ее с вешалки, вдыхает родной аромат и надевает. Ткань достает ему до середины бедра, а сверху сползает с одного плеча. Он достает бутылку вина, откупоривает и идет на балкон. Пьет, пьет, пьет. Вдох, выдох. Штиль.                                        *** Теперь вечерами Гарри гуляет по набережной один и думает. В основном о том, кто одновременно и испортил, и спас его детство. Думает о спокойной уверенности этого человека, думает о этих частых звонках и смс, о том, что он часто уходит тогда, когда казалось бы надо начинать говорить. Боится? Нет. Совершенно точно нет. Иначе это был бы не Снейп. Ну вот. Он осмелился произнести это имя, пускай мысленно, но все же это стоило больших усилий. И как по заказу, стоило только подумать о этом человеке, как до Гарри донеслись звуки фортепиано, а взор остановился на прямой спине и черной макушке, сидящей за фортепиано, на котором, наверное, обычно играют уличные музыканты. Гарри не знал мелодии, но она была красивой. Подходя ближе, Гарри заметил перевязанные руки и в некоторых местах пальцы неожиданного пианиста. Спрашивать не решился, просто стоял и слушал. Слушал, следя за пальцами, бегающими по клавишам. Вскоре послышалось тихое пение, которое едва можно было различить. «Мама, я забыла гордость, но я узнала что такое нежность...». Глаза пианиста были закрыты, потому он очевидно не заметил чужого присутствия. «Мама, я так одинока, а вокруг меня люди, люди...». Мелодия лилась из под тонких пальцев, будто больше не существовало ни времени, ни мыслей. «Мама, у меня сердце не бьется, мама... Что со мною будет?». Дальше играл припев. Чистый, грустный и красивый. Клавиши будто сами подсказывали играющему куда жать. «Ну что же все-таки случилось? И слева что-то снова заныло». Мелодия подходила к кульминации, пальцы все сильнее стучали по клавишам. «А ты так и не понял. Я Так еще ни разу не любила...». На середине такта композиция прервалась громким резкимударом по клавиатуре и играющий поставил локти на клавиши, закрывая лицо запястьями. Его спина задрожала, будто от рыданий и Гарри впал в ступор. Он не знал что делать и нужно ли делать вообще, поэтому просто стоял, молча смотря на некогда кажущегося спокойным, нынче же рыдающим бывшим преподавателем зельеварения.                                  *** Было невыносимо больно от близости слов песни, которую он раньше избегал. Сейчас же казалось, что он пропустил через себя всю и не осталось ни единой капли недосказанности. Руки жгло от пропитывающих бинты слез, но так было лучше, чем совсем никак. Для Северуса сейчас не существовало ничего, кроме композиции «Снег» и злосчастного телефона, который снова гудел от звонков и сообщений. За спиной кажется кто-то стоял, но было уже так плевать. В пространстве остался только звон телефона.                                  *** Он сорвался с места и побежал. Бежал в сторону отеля, забрать вещи и бежать на вокзал. Он больше так не мог. Через полчаса он уже стоял на платформе, где минуты казались вечностью до прихода поезда. Наверно нужно переодеться, все же едет в Лондон, а там сейчас холодно. Только ради того, чтобы отвлечься от отсчитывания секунд. Расстегивает чемодан, натягивает свитер, пальто. Снова становится у платформы, нервно постукивая пальцами по бедру, залезает рукой в карман, достает тонкую сигарету и зажигалку. Нажимает раз, два, три... Не зажигается. Держит сигарету, губами, достает спички, чиркает раз, два, три. Заслоняет пламя рукой и наконец прикуривает. Тушит спичку и отбрасывает в сторону. Прикрыв глаза, затягивается, выдыхает дым. Еще раз и еще. Вдох, выдох. Штиль.                                    *** Лондон. 3 градуса тепла. Он приехал на такси, а сейчас стоит возле министерства магии, в руке сжимая пропуск особой срочности, лежащий в кармане. Косые взгляды и перешептывания мимо проходящих людей, холодный ветер и звуки проезжающих машин в другой раз бы смутили, но сейчас он просто ждет пока к нему выйдут. Вот взгляд ловит форму какого-то молодого секретаря, который быстрым шагом подходит к прибывшему. – Здравствуйте. Сейчас идет совещание, я не м... – Начал было новоиспеченный работник министерства, но его перебили показав пропуск. Секретарь замер на мгновение, быстро пробежавшись по строчкам пропуска и взял его в руки, недоверчиво осмотрев посетителя – Сейчас позову... – скомкано откланялся секретарь и скрылся за главным входом в высокое, красивое здание министерства – единственного сохранившегося напоминания о архитектуре прошлого Магической Британии. Северус не был тут много лет, с момента своего исчезновения на войне. Просто не имел никакого шанса, и даже права, на это. А сейчас он стоит здесь, как ни в чем не бывало и ждет единственного человека, кто имел доступ к его сердцу. *** Конференц-зал полнился только черканием ручек по бумаге, скрипом некоторых кресел и его речью. Голова гудела, спина изрядно ныла, серое небо за окном нагоняло тоску. Люциусу хотелось домой. Но сейчас он оглашает цели и задачи нового квартала. Стоять на ногах уже надоело, хотелось присесть, размяться и, откровенно говоря, поспать. Нудную атмосферу совещания нарушают быстрые стуки каблуков по паркету и вскоре главные двери зала отворяются, впуска нового секретаря. Тот останавливается в полутора метрах от него, сцепив руки за спиной. – Мистер Малфой, вас ожидают. – начинает паренек и хочет сказать что-то еще, но его уже во второй раз за этот день перебивают. – Я занят. Не видно? – махнув рукой в тонкой перчатке в сторону стола говорит Люциус. Он удивлен такой некомпетентностью секретаря. Кажется он предупреждал не тревожить его во время совещаний? Но долго сетовать на новоиспеченного работника не пришлось, ведь тот протянул ему пропуск особой важности. Такой пропуск был всего у трех человек, двое из них сын и жена, а этот был записан вовсе не на них. – Вас ожидают у входа. – договаривает секретарь, но ответа не получает. Люциус едва ли не выбегает из зала, забыв о всех нормах и правилах, чуть ле не перепрыгивает ступеньку за ступенькой, спускаясь вниз. Ему даже все равно на верхнюю одежду и холод за окном. В его груди комком загорается надежда и тревога. Он выбегает на холодную улицу, но не чувствует холода. Потому что он видит его. Пару секунд они ошарашено смотрят друг другу в глаза, а затем Люциус срывается с места, моментально сокращая расстояние между ними и стискивает худое тело в объятьях. Чувствует мокрые дорожки на своем плече, пока они стоят, плотно прижавшись друг к другу, у него и самого течет одинокая слеза. Дождался. Не зря. Объятья расцепляются, и они смотрят друг на друга, по их щекам текут слезы, но они улыбаются, улыбаются до самых ушей, не замечая странных взглядов вокруг и сгущающейся толпы. Им все равно – они вместе. Прильнув друг к другу губами,они все еще улыбаются. И плевать, что их фотографируют. И плевать, что завтра в «Пророке» эта фотография будет висеть на первой странице. Они разрывают поцелуй лишь из-за нужды снова увидеть друг друга. – Больше не исчезай. – Шепотом даже не просит, а скорее умоляет Люциус. – Больше нет. – Тем же шепотом отвечает Северус, вытирая слезы на любимом лице.