нежность между пальцами

в груди неумолимо растет чувство нежности. внутри, помимо этих чувств, зарождается что-то еще — щемящее, требующее выхода не только словами. от этого так и хочется вывернуться наизнанку и глупо улыбаться. с кровати на пол падает футболка. та самая, любимая, подаренная еще год назад. но думать о ней сейчас не хочется, особенно когда на второй чаше весов — хриплые выдохи шоты, доверчиво подставляющего шею под дорожки поцелуев. воздух, которым он делился рот в рот, бесценен. пальцы у кихо отдают прохладой. касания отдают в самое сердце, заставляя с каждым ударом умирать и возрождаться вновь. он проводит пальцами по груди, еле касаясь рёбер, практически невесомо. шоте тоже хочется трогать, чувствовать. пальцы бесцеремонно заползают под футболку, ощущая мягкую, будто бы нежную, кожу. просто шоте хочется залезть ему под кожу, быть одним целым с ним. он режется об острые края нежности и ласки, в душе скапливаются невысказанные слова, которые даже высказать не получится — все выскажут действия. кихо. от одного имени хочется блаженно прикрыть глаза, пусть это и псевдоним. для шоты он всегда "стеф". обволакивает своим взглядом, лепит из его тела что-то свое, чудное, но нечто красивое, помогает оформить конечную форму руками. и шота тает. растекается под чужими пальцами в унизительную лужицу. кихо оставляет смазанный поцелуй чуть ниже груди, от которого хочется громко выдохнуть и зажмуриться. он не может описать это ощущение, когда любимый человек ласкает его так, словно он какое-то божество. а кихо и хочет его так ласкать. сжимать бедра, сминать чужие губы своими, обрамлять кожу поцелуями, не имея возможности оставить никаких засосов. впутывать пальцы в обесцвеченные волосы, тереться носом об нос, ловить губами незамысловатые вздохи и тихие постанывания, очерчивать грудную клетку легкими, практически невесомыми, словно несуществующими касаниями. хочется, чтобы вся его одежда, да и он сам, были пропитаны сладковатой любовью с привкусом чего-то неразборчивого, но точно приятного. поцелуи в щеки, нос. чужие губы облюбовывают линию подбородка, касаются кончика губ, переходят к виску и ласково так целуют. обычное дело. кихо всегда мягкий и ласковый, особенно когда дело доходит до шоты. ну как его можно не нежить? в карих глазах напротив смешалось несчётное количество чувств, среди которых поблескивало такое бесконечное доверие. губы шоты теплые и сладкие, как нерастаявший сахар в только-только приготовленном кофе. он млеет от чужого тепла, дыхание его сбивается, по телу пробегает дрожь, идущая откуда-то из солнечного сплетения. если бы у шоты спросили, от чего он никогда не откажется, то он бы незамедлительно ответил, что это — кихо. и ведь интимность — это не просто секс. это нечто большее, чувственное, нежное. в такие минуты между ними тянется тоненькая, посеребренная ниточка ласки, того же интима. шота тычется в его губы своими. он сминает их, ластится как щенок, надеясь позже услышать похвалу, целует напористо, даже жадно. ему всегда было мало. с давних пор он обнаружил, как же ему было недостаточно. ему всегда было мало внимания, ласки, общения. мало вдохов и выдохов. — умница, мой замечательный, — хвалящий хриплый голос ласкает слух. вечер после тяжелого дня бывает замечательным, когда на тебя выливают ведро и три тазика любви и ласки, от которых хочется тыкаться носом в чужую ладонь, чтобы продолжали ласкать уставшее за этот вечер тело. кихо снова наклоняется к чужим губам и неторопливо целует. нежно так, степенно. сейчас он жадничает. растягивает удовольствие, оттягивает тот момент, когда все-таки придется ложиться спать. шота, кажется, готов умереть именно вот так. ну, в таком спокойном блаженстве, когда тебя чуть ли не топят в обожании. стеф, стеф, стеф... как сильно он его любит. он приподнимается на локтях и шепчет какие-то бессмысленные на первый взгляд нежности. те самые, от которых на щеках появляется едва заметный румянец. где-то там, за окнами их общажной комнаты, может, все действительно ужасно и плохо. но явно не здесь. не здесь, где тебя любят.