7+1

С каждым месяцем Виктор становился всё более и более безумным. Весь он пожелтел, глаза отливали болезненно красным, а конечности слегка посинели, будто он умирал. Он почти не выходил из своей комнаты-обители, мало ел, мало спал. К последователям являлся всё реже, всё реже сам читал молитвы над головами страждущих. Однако теперь одного его присутствия хватало, чтобы воскресницы почувствовали себя лучше, а остальным рангам было достаточно лишь увидеть Вестника, медленно ковыляющего к двери. Мигрень больше не беспокоила, сердечные боли ослабевали, суставы не крошились — какова сила веры! Веры в больного калеку, у которого нестриженые волосы спутались в ужасные колтуны, а из одежды были лишь растянутая грязно-серая майка, оголяющая худые неровные плечи, и длинные тканевые штаны, все в пятнах, которые скрывали уродливую варикозно распухшую ногу. И вот это они считали божеством! Виктор смеялся над ними, над их слепой верой. Он, беспомощный инвалид, просто появлялся в дверном проёме, а они все чуть ли не на колени падали, руки целовали. Как мало надо человеку для того, чтобы он боготворил кого-либо. Страшное дело, в котором Виктор видел лишь наживу. Никого он не лечил — он сам это знает, — никакой магический силы у него нет, и уж тем более он не второе пришествие Христа. Это настолько очевидно, что даже смешно, попробуй на улицу выйти и объявить себя целителем и вторым страдальцем за грехи человечества — засмеют и заклюют, не поверят! А этим, последователям, и кричать не надо — они сами во что хочешь поверят, сами себя убедят, что все работает.

Сами себя они убеждают, верно, милый Виктор. И сами тебе деньги несут! Ни разу не просил ты их нести, они сами отдавали, жертвовали, мол, на благое дело. Их же участь поплатиться за доверчивость и попасть в твои крепкие щупальца… нет, руки, конечно, руки! Милый Виктор, в руки твои попадает то, чего не достойны прежние владельцы. Они не достойны — Ты достоин, милый и мудрый Виктор!

И вот снова апрель. На этот раз в Петербурге пасмурно и туманно, иногда завывает ветер. Листья не спешат распускаться, снег не собирается сходить с редко зеленеющей травы. Но Виктор не смотрел за окно, он перебирал купюры, скреплял из резинками и раскладывал по полкам новой тумбы. Деньги он прятал в свёрнутых вещах, в карманах курток, в носках, в коробках из-под обуви — в таких местах его комнаты, где никто искать не будет. Однако наличных становилось больше, чем можно было спрятать. Тогда было решено приобрести шкаф — чёрный, лакированный, под стать трости, у него ещё и ящики закрывались на ключ. Воскресникам был строжайший запрет на посещение комнаты-обители Виктора, а они и не совались — верили, что не стоит. День для Виктора начался с обязательной молитвы и телефонного звонка. На экране обшарпанной дешёвой раскладушки незнакомый номер — взял. -Витя! — знакомый голос, от которого бросало в холодный пот, а руки начинали подрагивать. — Ты переехал, я не знаю твоей квартиры, но узнал дом. Он светился в региональных новостях, Вить! Говорят, у вас у парадной собираются люди и просят вернуть им родственников, ты понимаешь? Что там у вас происходит? -Не нужно тебе знать, — холодно отрезал Виктор. -Не говори мне, что… — испуганный вздох в трубку, — Что это правда из-за тебя. Витя…! Это… — Денис не знал, что говорить, было страшно, — Это секта? -Как посмотреть, — отвлечённо начал Виктор, будто беседа его вовсе не касалась, — Вот ты видишь в моих деяниях преступление, в моем учении — секту. Я же вижу только Божий промысел, чудо. Всё зависит от точки зрения. Он звучал спокойно — лишь наружно. Спина его выпрямилась, была натянута, словно струна, грудь снова горела от тревоги. Он понимал, что лжёт и не видит промысла Бога, скорее, происки дьявола, ведь он обворовывал людей и вселял ложную надежду. Но Виктор не хотел признаваться в этом другу, поэтому все больше и больше терял рассудок. -Витя, погубишь ты себя так! — нежно, но испуганно продолжал он. — Нельзя так жить! Вернись, прими меня обратно, не гони больше! Я не держу зла. Давай будем жить, как раньш… -Нет никакого раньше! Не верю в то, что прощаешь меня! — взревел Виктор. — И Вити твоего, — он сделал акцент на имени, — тоже нет. Он исчез. -Что ты такое говоришь, Витя! Что случилось? -Не зови меня так! И не звони больше! Я сам разберусь, слышишь? — он кричал в трубку, заливаясь слезами предательства. — Не звони никогда! Убирайся! Денис больше не звонил. Виктор стал больше молиться, на коленях его появились гематомы. Однако горечь душила его. Она пожирала изнутри, оставляя нетронутым лишь огонь безумия, который всё разрастался. Ему самому становилось страшно от беспамятства, которое находило на него. Бывало, ни за что замахнётся он на воскресницу, однажды разбил вазу, заставил вынести все розы с кухни, а потом недоумевал, почему цветы оказались в помойном ведре. Даже Оксане не удавалось вернуть его в чувства, приходилось терпеть и слушать повторяющиеся извинения-лекции, что взял он слишком много грехов человеческих. Но воскресниц это не волновало — они верили. Почти год минул, зима. Стень, стынь, вьюга за окном зудит. Жизнь обители не замерла, появлялись все новые адепты, писались все новые молебны, приходило всё больше денег. Однако теперь у Виктора ничего из этого не вызывает трепет. Он помнит, как дрожали его руки, когда в них были его первые заработанные тридцать тысяч рублей. Сейчас же в деньгах, огромных, многим недоступных, видит лишь грязную бумагу. Они портят — его, в первую очередь. Постоянное чувство вины подарило Виктору мысль о том, что все блага, даже те, которыми он не пользуется, его портят. И есть деликатесы, так полюбившиеся ему в начале своего пути Вестника, он перестал, и тратить деньги, которых становилось все больше, он больше не хотел. Только молился и рыдал. Молился, стоя на коленях до гематом, и рыдал, впадая в забытие из-за душевной боли. Ему думалось, что душа его сгнила настолько, что один только взгляд на купюры делает его великим грешником, не достойным прощения. Но винит в своей гнили он воскресниц, мол, они жадны до денег, а он чувствует это. Не мог Виктор показать, что сам зачервивел, сам покрылся плесенью и грязью, поэтому винил воскресниц, думал, что молитвами спасёт хотя бы их души, ведь ему сочувствия уже не будет никогда. Поэтому чаще заставлял он их молиться, решил молиться вместе с ними каждый четверг. Всё также он заставлял девушек снимать всю одежду, представать обнаженными перед иконами и другими последователями. Оксане Виктор говорил о чистоте: «только при чистом теле можешь молить о чистой душе». Когда девушек стало больше, он придумал другую легенду: тело грязно, оттого человек не хочет его показывать — ему стыдно за свою нечистоту. Поэтому надо обнажиться, показать, свою грязь и постыдиться, ведь со стыдом приходит покаяние. Воскресницы верили, Оксана тоже верила. Тринадцать нагих тел стояли каждый вечер четверга и в унисон твердили Иисусову молитву. Зачем? Самому ему было совестно. Последние лет пять живёт он с чувством стыда — не знает, за что. Дышать полной грудью не может — она пылает огнём вины. Виновен! — но как заслужить прощение? Он пытался найти ответ, всегда приходил к одному итогу, неутешительному итогу. Виктор сделался ещё более замкнутым, тихим. Молчал, даже с Оксаной был неразговорчив. Всё только свечи жёг, крестился, кланялся, а в красном углу его стояла белая роза. Он уже даже не ел — Оксана насилу кормила его по утрам. Она всё спрашивала, что с ним, Вестником, случилось, а он молчал в ответ. Совестно — никогда не признается. Жизнь в Викторе замерла, вовсе исчезала — не живёт он. Движим только виной, которую не загладить, не замолить, кается он, молится изо дня в день, но жизнью это не назвать. Не двигается — только до своеобразного иконостаса и обратно, — не говорит — только молитвы читает и вокресницам односложно отвечает, — не живёт. Апрель. Колени его в крови от постоянной молитвы. Он кается, думает, что не заслужить прощения никогда, но кается. Понимает, что грешен, что согрешил он против матери и отца, против последователей, против Дениса — перед всем миром он грешен. Но никому знать этого не велено. Пусть думают, что за воскресников, субботников и пятницких молится, за всё человечество, что грехи чужие замаливает и едва ли не с Богом говорит. Тело его — скелет, кожей обтянутый, застывшие, покрасневшие от слёз и постоянного бодрствования осьминожьи глаза, пугающие своей пустотой, будто впали ещё больше, синели гематомами под ними мешки. Весь он осунулся, озлобился. Силу больше не применял, однако болезненный взгляд был сильнее всяких пощечин. Не было в нём больше жизни, необходимо было её почувствовать. Глаза не поднимались на иконы — сил не было, он не глотал пищу — сил не было, нос не мог втянуть воздух — сил не было. Необходимо было вспомнить, каково это — жить. Однако забыл, что жизнь его — один только грех; все действия его ведут к одному — к греху; не способен он на благодетель, только на грех. -Оксана… — тихо начал он после четверговой молитвы, — Ксения, родная. Поговорить нам следует. Когда говорил он, на девушку действовала неведомая ей сила: ноги подкашивались от благоговения, дыхание учащалось, а глаза восторженно сияли. Она еле заметно кивнула и побрела в комнату-обитель, поддерживая Виктора за свободную руку. -Мне недолго осталось, я чувствую это. — он говорил медленно, с одышкой. — Я слабею. Мои кости уже не такие крепкие, а зрение не такое острое. Я умираю. Было видно, как Оксана встревожилась и из последних сил держалась, чтобы не уронить слезу. Она старалась выглядеть хладнокровной, под стать Вестнику, поэтому лишь еле заметно кивнула. -Если я умру, то умрёт и моё учение, ты должна это понимать. Я… — он сконфузился, сжался, ведь не знал, как правильно сказать ей то, на что решился этим утром, — Я хочу передать свои знания тебе. Существует лишь один способ передачи, о котором не принято говорить. Врёт, врёт, врёт! Опять он врёт, пользуется её доверием, чтобы что-то доказать, чтобы что-то почувствовать. Должно быть совестно — ему и только! Должен молить о прощении весь остаток жизни — он, только он! И ему стыдно, в груди что-то ноет, голова раскалывается от каменных мыслей, снующих в разные стороны и бьющихся о череп, но он не отступит. -Виктор, я на всё готова! Мне и умереть за тебя не страшно. — как же губительна сила веры, в голове даже мысли не возникает, что её обманывают, ею пользуются. -Чтобы все мои откровения перешли к тебе, чтобы мы стояли с тобой на одной ступени просветления, — его голос дрожал, — мы должны слиться с тобой воедино. То есть… -Я понимаю! — выпалила девушка, отворачиваясь в смущении. Это было её самым большим желанием и самым большим страхом. Она мечтала, чтобы Вестник посмотрел на неё иначе, не так, как смотрит на остальных. Страшно же было от статуса, ведь она просто последовательница, хоть и возведённая в ранг жены, а он — учитель, мудрец, божество. Но если такова воля Божья, а у Виктора все решения — это воля Бога, то она готова. -Ты должна понимать, — он стал холодно оправдываться, — что естественный человек с его естественными, животными потребностями — враг Бога, и мы должны показать, что лучше естественного человека. Если мы поддаёмся искушению в получении удовольствия от интимной близости — это огромный грех. Поэтому, слившись воедино, чтобы поделиться божественной мудростью, мы докажем, что лучше естественного человека, которым правят животные инстинкты. После этого ты будешь достойна знаний, ты докажешь Ему, что готова страдать и терпеть. Девушка решительно встала и привычным жестом стянула с себя всю одежду — ей не впервой обнажаться перед Виктором. Однако теперь между ними повисла любовно-интимная неловкость, которой не было раньше. Нет, Оксана не возбуждала. Он надеялся, что её нагое, слегка подрагивающее от невинной чистоты тело, её покорность во взгляде разбудят в нём пошлое, звериное желание, которое пробудит в нём жизнь. Но, глядя на неловкость в каждом её жесте, хотелось проявить жалость, нежели дать волю внутреннему похотливому животному. Виктор притянул её, усадив на свои колени, и стал зацеловывать бледное девственное тельце, дрожащее под его холодными, обвивающими тело щупальцами. Ужасно осознавать, что отбираешь у неё, невинной, ничем ещё не провинившейся, последнее, что осталось чистым. Он и так её изуродовал, сделал из прекрасной, открытой миру девушки инвалида, как он сам. Виктор презирал свою беспомощность, но не старался стать лучше, а лишь уродовал, создавал таких же, как он. Не скоро она научится вновь доверять людям, возможно, больше никогда она не повернётся лицом, не откроет живота и сердца. Но ничего, он замолит этот грех. Замолит же?

Голос молчит.

Она безвольно раскинула на кровати руки, хватаясь за простыни, запрокинула голову, издав приглушённый стон. Ей было страшно, он был равнодушен. Виктор целовал её, смотрел на закатывающиеся от удовольствия глаза и дрожащие в исступлении ноги, но не чувствовал совершенно ничего. Оксана не Денис. Оксана не Денис. Не Денис. Не идёт эта мысль из головы, вот уже как несколько лет. Как бы она не пыталась, не заменить ей. Животное возбуждение, полученное путём примитивной пошлости. Больше ему и не надо? — надо, но он сам отказывается. Белая роза всегда с ним, но Виктор не смотрит, отворачивается, закрывает глаза, так как думает, что недостоин смотреть на божественно красивую розу. Роза тянется к нему лепестками, источает липкий аромат, но Виктор затыкает нос, открывает окно пошире, убегает, так как считает себя слишком грязным для неё. Не готов смотреть на розу, быть рядом с розой — потому что он животное, прямо сейчас уродующее невинный росток. Щупальца исследуют тело, гладят по-детски нежную кожу, лижут и ласкают её, истекающую соком; медленно подбираются к шее, обвиваются холодным кольцом — щупальца душат, давят на хрящи, заставляя закашляться, и отпускают. Чуть человека не убил — он равнодушен. Нет жизни больше — без Дениса не будет ему жизни, теперь он это понимает. Похоть победила, звериное пересилило, растоптав человеческое. Однако никакого удовлетворения он не чувствует. Его обнимают тонкие, все ещё подрагивающие руки, его касаются нежные девичьи губы — а в душе у него пусто. Ничего он не чувствует, даже разочарования или страха. Пустота. Виктор мёртв, теперь окончательно, ничто не может его оживить. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут» — и не будет ему милости Божией.