Сороки

      — Твою же мать! — Тарас выругался, резкая тяжесть камнем впечатывает его в землю.       Он держится за бок, зажимает место, где количество дырок у него увеличилось на одну. А его состояние ухудшается с великой скоростью. Окрашивая мундир в месте повреждения в темный.       Потемневшая картина перед глазами была только что четкой картинкой, а вдруг преобразовалась в размытые краски, в ушах безбожно запульсировал высокочастотный звук.       Некогда пристав, ставший полицмейстером в Архангельской губернии, развел очень бурную деятельность.       Пётр Афанасьевич мог гордится, его сын — его честь.       Буквально с первых дней тараканы начали шевелиться, как при резко включенном свете, начали прятаться по закоулкам. А лениво двигавшиеся урядники, получив пинок, из бродячих псов и правда начали превращаться в цепных.       Они жаловались на прибывшего из Санкт-Петербурга пристава, обсуждая это из-за дня в день:       — Прибыли, ваше благородие из Петербургу, значится, начали разводить свои порядочки! Чего ему там не жилось?! — возмущался один из сотрудников, потирая свою перегруженную голову.       Сдача экзамена не прошла для него даром, он слов-то таких в помине не знал!       — Да говорят, что-то не поделил с местным начальством… — вторил другой.       — А, кось-на-кось! Прыткий как чёрт! Оно и ясно, решил резко взобраться по карьерной лестнице! И чей-та его понесло так усердно работать? — бурчал третий. — Авось ради ба… — не успел он договорить, как звук шагов полицмейстера, тяжелых и уверенных, привел их в чувство.       Урядники с испугу повскакивали, приосанились и встретили заинтересованный взгляд начальства       — Чегой-то с вами такое? — Тарас сощурил глаза, урядники замялись.       — Ничего-с, ваше Благородие, мы… Это…       — Отставить! Никак, меня обсуждали? И как, много на обсуждение у Вас вынесено? — полицмейстер начал постукивать носком стопы, в ожидании ответа. А по сконфузившим лицам, вывод пришел сам собой. — Где дело об убиенной Агафье Пиликановой? Или вы, базарные барышни, только языком чесать умеете? — его тон более чем строгий.       — Так, Тарас Петрович!       — Я тридцать с гаком лет, Тарас Петрович! Харе языками чесать, волдырь вскочит! Если у меня к середине дня не будет валяться хоть что-то на столе по данному делу, считайте, я вас очень сильно пожалею. Особенно пожалею, если заставлю просто драить весь участок! Зубной щеткой! — он прошел мимо, закрылся в кабинете.       — Ема-а-а… Опять злыдень. Че ему опять сказали? — притих первый.       — Точно из-за бабы… — он снова не успел продолжить, как компания услышала стук чего-то тяжелого, врезавшегося в стену и свалившиегося на пол.       Лишних слов не понадобилось, урядники бросились в рассыпную.       И как в сказке: один принес письмеца, второй показания свидетелей, а третий принес отчеты об уликах, от местного эксперта.       Читая их, Тарас уж очень начинал скучать по Карпенко, но стоило вспомнить о судебном медике, как картинка быстро переметнулась, образ возник сам собой. Вьющиеся волосы, спадавшие водопадом, наспех заколотые и придававшие её чертам романтичные очертания, тепло рук, звук голоса, воспоминание о мягких губах.       Он облизнул кончик губ, а потом голова рухнула прямо на сукном обтянутый стол. А кулак ударил по столу следом.       Поди, дырку пробьет.       Разные? Да. Разные… Раз-ны-е! Да выкуси, они разные! Два сапога — пара!       Он сейчас начнет скулить, как подбитый щенок.       Агафья была связана, ограблена, побита, а потом после двух колотых, застрелена в голову. Помучали и хватит. Местные лихие люди.       Прошлый полицмейстер с ними не справился. А теперь этот камень перекатился на его плечи. И вот удача, схватили первого из шайки.       Методика Анастасии Андреевны с ролями помогла. Притвориться одним из людей, отчаявшимся и желающим вступить в ряды Пашки Сивого — операция увенчалась поимкой его правой руки. Осталась левая.       Допрос.       Этого кололи долго, блеф бывшего пристава Василеостровского участка — помог.       — Крыса Питерская! Царский ублюдок! — выкрикнул в сердцах задержанный.       — Анисимов, уводи в кутузку, чтоб глаза мои его больше не видели. Пусть концерты распевает на каторге, — сегодня он уже навеселе.       Выловили всех по-одному, а то и всей компанией, а вот Сивый…       Все успокоилось, он почти не думал об Анастасии Андреевне, но потом он увидел сон, как наяву.       Он лежал на диване, голова его покоилась у неё на коленях, пока она почесывала его голову, и будь он проклят, если это сон!       — Засыпаете, Тарас Петрович?       — Если это сон, я прибью первого, кто меня разбудит… — он говорит тихо и басисто. Он через закрытые глаза чувствует эту улыбку.       — Ох уж, это ваше бессознательное… Его лоб становится влажным от легкого поцелуя. Он потягивается.       — Вы тому причиной, вам же известно.       Он слышит, как Анастасия Андреевна смеется, опять поцелуй в то же место.       — Ты ждешь? — Тарас зажмурился, он не хочет слышать ответ и одновременно хочет, хочет знать, что его ждут. Господи, пожалуйста, скажите, барышня, хоть что-нибудь!       — А ты как думаешь, Тарас?       — Вопросом на вопрос…       Он просыпается у себя в кровати, ощупывает пространство, сжимается от того, насколько сейчас тут пусто! И это ощущение покинутости… Смолокуров злится, швыряя бедную подушку в стену. Это четвертый или пятый сон, где манящий мираж дергает его и режет прямо по сердцу.       Дело освещают, а вместе с газетой Тарасу приносят ещё и два письма.       — Тарас Петрович! Корреспонденция! — возглашает Анисимов.       — Что там? — он сегодня на удивление добрый, но его гложет, что нету главаря. Вот поганец! Подставил своих, закрылся ими и затерялся!       Тем временем, урядник продолжал:       — Одно — из министерства, написано на конверте: «Молодец!» а второе… От Ардашковой, а… Ой… Прошу простить, от некой Ардашниковой Анастасии… — урядник не договаривает, второе письмо резко вырывают у него из рук, а бедный работяга, испугавшись, отступает назад. Положив газеты и корреспонденцию на стол, он ретируется.       А потом, весь участок наблюдал полицмейстера с лицом со смесью счастья и горестной гримасс.       — Точно баба… — наконец-то утвердил свою мысль урядник.       — Да с чего ты взял? — шепчет второй.       — Да с того, что какая-то Анастасия ему написала, он это письмо у меня вырвал быстрее шторма, а потом вот… — он указывает на Смолокурова.       — У нашего начальника, есть сердце? Да, Анисимов? — подпихивает его коллега.       — Амуры-амуры… Ой течет река твоя… — напевает третий.       Только одного они не учли: начальство услышало весь разговор, от и до.       Но он даже не разозлился. Сделал вид что остался глух.       Он читал про свой «дом», про всё, что почерк Насти выводил на бумаге. Три листа, исписанные с двух сторон. И вроде все хорошо, но когда последние два абзаца достигли его глаз, эмоциям Смолокурова — не было контроля, как и того, куда б он их направил.       Второй он месяц тут.       Они кажутся вечностью.       А она так близко и далеко до невозможности!       А это письмо растеребило душу, до отвратного необратимого.       Она скучает. Его не хватает.       Он не знает в какой угол сказать — спасибо!       Это дает надежду.       Настя поняла его слова.       И то, что тогда на скамье он врал и себе, и ей.       Даже то, что… Да много чего!       Его умная девочка!              Хоть что-то хорошее, чёрт возьми! Да!       А что сейчас?       Он выстрелил в Пашку Сивого, который набрал новых людей себе в ряды, мало, но достаточно, чтоб навести беспорядка.       Этот обух наставил на него оружие, пока его «молодцы» побежали за новичками банды. Этого Тарас взял на себя.       Смолокуров забыл, что все эти два месяца рисковал собой не единожды. Словно пытался найти смысл своей жизни, сейчас, здесь, без понимания, ждут его или нет. И вот только-только появилась опора…       Пашка выстрелил в него, и ответно получил пулю в грудь.       Сволочь сначала засмеялась, но его рожа пришла в ужас от осознания, что новый полицмейстер попал…       Кровь рекой начала литься из рта, струйкой из места ранения, и Сивый упал.       Тарас сначала осел на колени, оперся на сжатый кулак, второй рукой схватился за рану. А затем просто рухнул на пол, как подкошенный.       Он умирает?       С кровью, ведь, выходит и жизнь.       Нет! Только не сейчас!       Настя!       Он было хотел крикнуть, но имя так и застыло, не сотрясая воздух…       Единственное, на что ему хватило сил, нащупать пистолет. Сделать ещё два или три, выстрела.       Спусковой крючок не хотел поддаваться, а отдача больно врезала в руку корпус пистолета.       Ему бы согреться.       Ему бы…       Ему…       …       — Идите отсюда, я сказала! Видеть вас не хочу!       — Так, барыш…       — Я барышня двадцать с гаком лет! — гаркнул голос, женский. До ужаса знакомый.       О-о-о, перед смертью не надышишься.       Галлюцинации! Он их обожает!       Белочка близко. Хотя куда там?!       Бок свербит и стреляет.       Его снова выключает, единственное, что он слышит, когда возвращается в беспамятство:       — Тарас?       Умирать так с её голосом…       Тепло.       Когда он снова приходит в сознание, ощущения у него спутанные.       Так тепло. Попытка перевернуться заканчивается неумолимой болью. Как будто ему в наказание.       — Тарас, Тарас… Ты меня слышишь? — голос беспокойный, словно она плакала.       — М-м-м… Хорошая шутка, голова… Когда уже помру…? — звонкая боль на щеке.       Он жив?!       — Идиот! Ты такое с ума сошел говорить?! — ласковые руки у него на лице.       — Ась? Кто? Кого? — он пытается открыть глаза, поначалу безуспешно, и наконец, что-то видит, только очень мутно и скверно.       Да что такое?!       Когда зрение проясняется, он усмехается, будто ему все это снится.       — О… Опять снишься… — его глаза закрываются, но легкое постукивание по щекам не дает ему опять впасть в сон…       — Возвращайтесь, Тарас Петрович, я здесь, — тихий всхлип.       Он начинает понимать… Она тут?! Тут…! А он где? С этим потом разберется…       — Я здесь, — Ардашникова повторяет тихо, а подтверждение следует легким поцелуем в уголок губ.       Если это испытывал Тарас Петрович, то что ощущает она сейчас, сидя на краю его кровати? Сердечко барышни бьется так же часто.       — Настя? — он снова открывает глаза, сил уже хватает, чтоб поднять руку, коснуться женского лица.       — Проснулся? -Пётр Афанасьевич врывается в комнату, услышав голос сына. Мать Тараса, заплаканная женщина, поскорее выводит мужа из комнаты, хотя и её тоже тянуло кинуться к своему единственному сыну.       Барышня вместе с ней орлицей стояла на страже сына. Коль она застала его пробуждение первой, то пусть сначала побудет она.       — Да, я тут Тарас… — сколько она ещё это повторит? Да сколько угодно!       — Я не комильфо, выгляжу… — он попытался хотя бы привстать.       — Мне все равно… Лежи! Что ты делаешь? — её ладони упираются ему в плечи, пытаясь вернуть обратно, но он упрямо находит силы бороться и все-таки опирается на локти. Ему нужно убедиться, что это реально!       А боль не дает ему упасть.       Он встанет с кровати.       Она будет спустя неделю всё ещё рядом.       Тарас покажет Насте свои нынешние владения. Узнает про ситуацию с Лаурой.       Урядники опять начнут перешептываться       — Это она на тебя гаркнула? — интересуется первый.       — Агась… Во Баба, два сапога — пара… — он получает легкого «леща» по голове.       — Щас дотрезвонишься, услышит, прибьет мгновенно, — отзывается урядник Анисимов.       — Лешка! Ну за шо? Что я такого сказал? — озадачился пострадавший.       — А то, Мишка, что сейчас нам…- он не договаривает.       — Так, сороки! — голова Тараса высовывается в проем двери, потом и сам полицмейстер полностью, а за ним и барышня.       Урядники опять подскочили с мест.       Смолокуров усмехается, стоило догадаться.       - Смотри-ка, опять вы за свое!       Начальство усмехается — дело дрянь.       - Да, господи, я вас умоляю, Тарас Петрович. Лучше покажите, что у вас тут есть! — она тянет его за предплечье обратно, а он поддается, как перекати поле направлению ветра, не сбрасывая взгляда с урядников. Пока не скрывается за закрытой дверью.       - Иду, Анастасия Андреевна! — он говорит это на несколько тонов мягче.       Троица осела на стулья.       - Пронесло! — вздыхает Михал.       - Святая! — выдыхает Анисимов.       Праведный гнев на урядников набросится позже, когда один из них без стука войдет в кабинет и решит доложить о трупе, о котором рассказал постовой.       Он застанет, как полицмейстер лежит у барышни на коленях, показывая что-то из бумаг, валяющихся рядом с оккупированным диваном.       Заметит, как у барышни заблестят глаза, Тарас Петрович выдохнет…       Скажет пару-тройку ласковых незадачливому.       Они умчатся на место преступления вдвоем, а барышня так вообще - как на праздник.       И все-таки, опять вместе.       Только с более бережным отношением к друг другу.